Их поцелуй был уже не просто страстью. Это был крик. Безмолвный, но яркий. Она впилась в его губы, будто хотела спрятаться в них от своей реальности, от боли, от Луизы, от долгов. А он держал её так, будто это было последнее, что он вообще когда-либо хотел держать в своей жизни.
И в этот момент Амелия почувствовала себя не эскортницей.
Женщиной.
Желанной. Единственной.
Он подхватил её под бедра. Она обвила его ногами, крепко, будто боясь отпустить. Он прижал её спиной к холодному зеркалу. Она едва не ахнула, но сдержалась, вцепившись в его шею. Её пальцы скользнули вниз, к его ремню. Щелчок — пряжка сдалась. Его брюки осели чуть ниже. Ни слов. Только взгляд — обжигающий.
Всё происходило молча — в этом и была вся сила момента. Их страсть нельзя было озвучить, она дышала в каждом движении. В каждом толчке, в каждой капле пота, в каждом кусочке кожи, соприкасающемся с другой.
Он входил в неё резко, глубоко, будто хотел раствориться. Она запрокинула голову, стиснув губы, чтобы не закричать. Грудь вздымалась от напряжения. Он ловил её соски губами, будто жадно пил. Целовал шею, подбородок, мочку уха, горячо выдыхая в неё:
— Тихо… Не издай ни звука.
Она покорно сжималась сильнее, пальцы зарылись в его волосы. Он двигался в ритме, который нельзя было спутать ни с чем другим — ритм безумия, запрета, неконтролируемой тяги. Дерзкий, сильный, но в то же время невероятно близкий. Он знал, где прикасаться, как двигаться, как удерживать. Её дыхание сбивалось, а глаза предательски закрывались — вот-вот накроет…
И накрыло. Волна накрыла её неожиданно — судорога, дрожь, тихий выдох сквозь стиснутые зубы. Он почувствовал это всем телом. И последовал за ней — сдержанно, мощно, плотно прижавшись к ней всем телом.
Их лбы соприкоснулись.
— Это была примерка, — выдохнула она, улыбаясь сквозь дрожь.
— Подходит идеально, — хрипло ответил он.
Как только всё закончилось, они ещё мгновение молча стояли в полумраке тесной примерочной, тяжело дыша, будто боялись спугнуть то, что только что между ними произошло.
И вдруг — за занавеской голос.
— Эй! По двое нельзя! Мужчина, выйдите! — раздражённо, с нажимом произнесла продавщица.
Паша и Амелька переглянулись. На его лице — полуулыбка, на её — пунцовая краска, растёкшаяся от щёк до ключиц. Они тихо, почти по-детски расхихикались.
Он быстро привёл себя в порядок: заправил рубашку, застегнул брюки, провёл рукой по волосам и шагнул за занавес. Амелька осталась одна, всё ещё ощущая, как жар его прикосновений не спешит остывать на её коже.
За шторкой слышался приглушённый голос продавщицы, резкий, с осуждением:
— Это же примерочная! Здесь вещи люди меряют! Вы вообще понимаете, что вы... девушка же там... что вы делали?..
Амелька лихорадочно переодевалась, натягивая на себя своё бельё, сминая его трясущимися пальцами, и привычно повесила нежное кружево обратно на вешалку. Сердце билось в горле. Шторку она отдёрнула резко, словно вынырнула из воды.
— Дорогой, ну что, берём всё? Пошли на кассу! — сладко, чуть вызывающе произнесла она, бросив взгляд на Пашу.
Он только усмехнулся, уверенно подхватив её под локоть.
Продавщица стояла с каменным лицом, сжав губы в тонкую линию. Щёки пылали от злости и бессилия. Она молча проводила взглядом парочку, а потом перевела взгляд на зеркало в примерочной — на нём остались запотевшие следы, отпечатки ладоней и смазанный силуэт спины. И всё стало слишком понятно.
Но что она могла сделать?
Они, не оборачиваясь, вышли из магазина. Сели в машину. Амелька хихикнула первой. Паша поддержал, заводя мотор. Они переглянулись и снова рассмеялись. Всё это казалось им безумным, дерзким, грязновато-смешным и безумно возбуждающим.
По дороге они не могли перестать смеяться, вспоминая взгляды, интонации и то, как она выскочила из примерочной, будто ничего не случилось. Только следы на зеркале знали правду.
У Павла дома пахло уютом — не каким-то конкретным ароматом, а именно этим ощущением: безопасности, стены, в которых не надо притворяться. Пока мясо по-французски доходило в духовке, они возились на кухне — смеялись, брызгались водой, спорили, кому резать лук, а кому мыть посуду. Амелия тёрла сыр, Павел тянулся к ней сзади, обнимал, целовал в плечо, и от этого у неё невольно вспыхивали щеки.
Но где-то под всей этой тёплой поверхностью у неё внутри ворочалась тяжёлая мысль — Луиза. Пять миллионов. И больше негде взять. Просто негде.
Она всё время ловила себя на том, что смотрит на него — как он улыбается, как спокойно и по-доброму на неё глядит, как уверенно наливает в бокалы вино. Хотелось обнять его и выдохнуть: помоги... Но страх жёг язык. Что он подумает? Что она его использует?