Ей казалось, что воздух в квартире пропитан угрозой. Запах роз с венка будто въелся в кожу. Пахло смертью. Пахло прошлым. Её трясло.
Она подошла к зеркалу. Щёки бледные, глаза заплаканные, ресницы слиплись. Волосы растрёпаны — вид у неё был, как у человека на грани.
— Так, соберись, — прошептала она себе и потянулась за расчёской.
Руки дрожали. Щётка выпадала, зубчики рвали спутанные пряди, но ей было всё равно. Главное — не быть слабой при нём. Он не должен увидеть, как сильно она напугана.
Она вытерла лицо холодной водой, пару раз плеснула на щеки. Достала пудру, попыталась спрятать следы слёз. Получалось плохо. Хотелось просто сесть на пол и выть, но она выпрямилась, вцепилась пальцами в край умывальника.
— Ты справишься… ты сможешь… ты ведь уже проходила хуже, — бормотала она, глядя на себя.
И всё равно в голове только хаос. Обрывки мыслей, картинок, крик Луизы, звонок матери, венок… и теперь Паша.
Что сказать?
«Паша, мне прислали венок».
Нет, звучит слишком резко.
«Кто-то угрожает мне…»
Опять нет. Он подумает, что она манипулирует.
Она подошла к окну, уставилась в темноту. Под глазами — тень, в груди — тяжесть.
— Паш, мне прислали венок с надписью, что я умру, — выдохнула она и тут же покачала головой.
— Нет, он подумает, что я свихнулась.
Она попыталась ещё раз.
— Паша, мне угрожают. Реально. Прямо у двери был венок. И гробик с дохлой птицей…
Нет. Опять не то. Голос в голове издевался: «Ты же хотела быть сильной, да? Хотела продать себя за пять миллионов, а теперь что? Плачешь из-за игрушек?»
Амелия сжала зубы.
— Если я сейчас развалюсь, всё. Он решит, что я сломанная. Жалкая.
Но ведь ей действительно страшно. Она и сама не ожидала, что от такого жеста у неё подкосятся ноги. Что одна дохлая птица сведёт на нет всю её броню. Что, услышав его голос, ей захочется спрятаться у него под рубашкой и просто… замолчать.
Она обхватила себя руками. Представила, как он войдёт. Как посмотрит.
А если уедет?
А если скажет: «Я же знал. Ты — беда».
Она не знала, готова ли к такому.
Она открыла холодильник — пусто. Хотелось хоть воды. Напилась прямо из бутылки, капли стекали по подбородку, по шее.
Надо собраться. Надо просто рассказать. Пусть подумает, что хочет. Он хотя бы услышит. И если уедет — хоть с чистой совестью. Но, может, он всё-таки останется…
Дверной замок щёлкнул.
Она замерла, как перед выстрелом.
Павел был за дверью.
Амелия не помнила, как села на диван. Просто вдруг оказалось, что она сидит — закутанная в плед, сжимая в одной руке телефон, а в другой — пустую коробочку, в которой недавно лежала мёртвая птица. Глаза горели, виски пульсировали. Павел сказал, что приедет. Он едет. Значит… Значит, надо собраться. Надо как-то выглядеть. Надо не показаться сумасшедшей.
— "Привет, Паша... тут такая ситуация…" — начала она шептать вслух, но голос предательски дрогнул, и она замолчала.
Нет, так не годится.
— "Ты не подумай, что я всё придумала. Это реально случилось. Венок, птица... Он, кто-то, следит за мной, я это чувствую…" — снова вслух. Слишком жалобно. Слишком сломано. Надо строже. Надо собраннее.
Она вскочила, подошла к зеркалу, уставилась на себя — тени под глазами, глаза запухшие от слёз, губы искусаны. Откуда в ней вообще столько боли?
— "Паша, мне страшно. Я не знаю, кто это, но это уже не просто игра. Кто-то хочет, чтобы я треснула." — она снова замолчала. Этот вариант был лучше, но всё равно — это звучало как признание в слабости. А она не хотела быть слабой. Не перед ним.
Слёзы подкатывали к горлу, но она проглотила их, как яд. Сухо. Без вкуса.
Она включила чайник. Хоть какой-то ритуал — кипяток, чашка, рука дрожит, но всё равно — отвлекает. Закинула в кружку пакетик с мятой, как в те редкие ночи, когда пыталась успокоиться после особенно мерзких клиентов.
— "Если ты думаешь, что я всё ещё та, с кем ты познакомился... может, ты прав. А может, нет. Но я не врала тебе. Не про чувства, не про то, как ты мне нужен..." — шептала она, пока пар из чашки клубился перед глазами, и голос дрожал сильнее с каждой новой фразой.
Она подошла к двери, остановилась, положила ладонь на дерево. Вспомнила, как сползла по нему час назад. Вспомнила тишину в трубке, когда рассказала про венок. Вспомнила, как его голос изменился — как будто он очнулся. Как будто что-то в нём защёлкнулось.
Он едет. Она не одна. Или всё-таки одна?