Амелия села на подоконник, подтянула колени, обняла себя за голени и шептала:
— "Паш, я хотела тебе сказать… но боялась. Потому что знала — ты уйдёшь. А потом уже было поздно. А потом... всё пошло по пизде."
И тут же злилась на себя за эту слабость.
— «Соберись, Амелька. Ты же привыкла держать лицо, даже когда у тебя под ногами яма. Вот и сейчас — улыбайся, дыши. Он придёт, и ты просто скажешь: мне нужна твоя помощь».
Только бы он приехал.
Звук замка будто ударил по нервам. Щёлк — и сердце Амелии ухнуло куда-то в живот. Она резко поднялась с кресла, как будто на неё вылили ведро ледяной воды. Дверная ручка медленно повернулась. В нос ударил запах улицы — прохладного асфальта, вечерней пыли, чего-то мужского и тревожного. Павел зашёл в прихожую. Он был весь какой-то… иной. Взъерошенный, будто ветер зашвырнул его в квартиру, брови сведены, губы сжаты. Куртка распахнута, шаги резкие, торопливые. Он смотрел на неё — и как будто пытался понять, кого именно видит: ту, в кого хотел верить, или ту, которой боится.
Амелия сделала шаг навстречу, но замерла, сжав руки. У неё в горле стоял ком. От волнения заложило уши, руки дрожали, как после озноба. Она не знала, что сказать первой. Просто смотрела на него — и дышала коротко, шумно, словно выплыла из-под воды.
— Где это? — первым заговорил он. Голос сухой, с металлическими нотками. — Покажи.
— На кухне, — прошептала она, словно извиняясь.
Он прошёл мимо, и она услышала, как скрипит пол под его шагами. На кухне повисла долгая тишина. Потом — шорох, сдвинул коробку. Она не могла зайти — будто боялась войти в ту же реальность, в которую он только что шагнул.
Через минуту он вернулся. Его лицо стало другим — напряжённым, побелевшим, как будто кто-то ударил его по щеке, но не физически — морально. Глаза — не гневные, не злые. Скорее, охреневшие. Он молчал. Она молчала. И в этой тишине между ними уже не было флирта, не было игры. Был страх. Была правда.
— Это тебе? — спросил он наконец.
— Да, — выдохнула Амелия.
Он опустился на диван, тяжело, как будто с него сдуло все силы. Провёл ладонью по лицу.
— Кто это сделал?
— Я… — голос сорвался. Она села рядом, но не вплотную, оставила между ними воздух. — Я не знаю. Мне подложили венок сегодня… с надписью. И вот эту птицу. Она была в коробке, как… как в гробике. И я... я боюсь.
Павел поднял на неё глаза. Взгляд стал мягче. Он не злился. Он был сбит с толку, напуган, и это раздражение смешивалось с защитным инстинктом. Он смотрел на неё и будто пытался сложить её заново — ту, которую считал притворной, с той, которая дрожит перед ним, бледная, потерянная.
— Ты не шутишь? — спросил он глухо. — Это не розыгрыш?
Она покачала головой. Глаза стеклянные от слёз. Губы дрожат.
— Ты знала, что тебе кто-то угрожает?
— Я думала… просто совпадения. Ну… звонили, писали. Я не верила. А потом…
Он резко поднялся, прошёлся по комнате. Волосы растрёпаны, кулаки сжаты.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Я боялась, — шепчет она. — Боялась, что ты… уйдёшь. Что подумаешь, что я сама виновата. Что я… не стою защиты.
Он остановился. Подошёл ближе. И вдруг — осторожно, как с раной, наклонился и положил ладонь ей на затылок, притянув к себе. Её лоб коснулся его груди. Сердце Павла колотилось часто, громко. Он не знал, что делать, но знал — оставить её сейчас одну будет преступлением.
— Я не знаю, во что ты вляпалась, Амелька, — тихо сказал он. — Но раз ты боишься — ты не одна.
Я зашёл и сразу почувствовал. Воздух другой. Словно густой, как сироп, но в нём — не сладость, а паника. Она — сидит на полу, у двери, глаза опухшие, слёзы вытерты небрежно, так, как вытирают, когда плачешь долго и уже не думаешь, как выглядишь. И что-то во мне оборвалось.
Честно? Я охуел.
Я ждал чего угодно: что она опять будет юлить, снова эта её дежурная улыбка, игра в "всё нормально". Но не это. Не вот так. Она будто в коме — глаза открыты, а сама где-то далеко. Мне захотелось вытащить её оттуда, из этой чёрной дыры, но я сам не знал, как.
Блядь. Венок? Кто, мать его, присылает девчонке венок с надписью "Я всё помню, сука"? Кто вообще такое делает? Я глянул на коробку в коридоре — картон ещё влажный, как будто это всё только что принесли. Пахнет хвоей. И чем-то... больничным, может? Или это просто страх от неё такой сильный?
Я злюсь. Нет — бешусь. Но не на неё. Вернее… и на неё тоже. Она меня дёргала, врала, пряталась. А я, как дебил, всё это глотал. Верил. Хотел верить. В нас, в неё. В то, что, может, всё у нас получится. А теперь вот сижу тут и смотрю, как она в дрожи пытается вдохнуть нормально.
Я даже не знаю, кто я ей. Друг? Покупатель? Спасатель? Или просто левый тип, который оказался не в то время не в том месте? А может, наоборот — я как раз там, где должен быть.