Я смотрю на неё и чувствую, как кулаки сжимаются. Так хочется подойти, поднять её, прижать, сказать: "Я с тобой. Всё. Я разберусь. Я рядом." Но... вдруг это тоже ложь будет? Вдруг я обманусь в ней снова?
Чёрт, Амелия, просто скажи мне правду. Мне не нужно красивое шоу. Не притворство. Не твоя маска. Я знаю — ты боишься. Я вижу это. Но если ты сейчас мне солжёшь — я уйду. И не вернусь.
Я стоял в дверях и смотрел на неё, как будто увидел впервые. Нет, не так — как будто снова увидел ту самую девчонку, которая свалилась мне на голову, как грёбаная комета, перевернувшая всё к чёртовой матери.
Амелия. Укутанная в какой-то дурацкий плед с пушистыми кисточками, босиком на холодном полу, с заспанным лицом и растрёпанными волосами. Ни грамма макияжа, ни грамма позы. Просто она. Настоящая. Домашняя. Живая. Та, которую никто, кроме меня, никогда не увидит в таком виде. И от этого мне становилось… теплее? Спокойнее? Нет. Ни хрена.
Мне становилось хуже.
Потому что с каждой секундой моё тело реагировало на неё всё сильнее. Словно внутри включили старую грелку, и она начала медленно, неумолимо растапливать лёд внутри груди, ниже живота, по всему позвоночнику. От неё пахло чем-то таким, что можно спутать с наркотиком — смесью ванили, мускуса и чего-то совершенно её, сводящего с ума. Даже воздух будто сгустился — тёплый, вязкий, как сладкий пар над чашкой какао.
Я помнил, как впервые увидел её тогда — вся такая дерзкая, опасная, нарисованная на фоне неона и дешёвого шампанского. А потом — когда мы готовили мясо по-французски, когда она смеялась, наклонялась ко мне, целовала в висок. Когда я злился, когда хотел послать, но вместо этого прижимал к себе и, чёрт возьми, задыхался от желания.
И сейчас я смотрел на неё и почему-то представлял совсем другое. Представлял, как она утром выходит ко мне с чашкой кофе в пижаме с зайцами. Как поднимает крик на детей, которые устроили потоп в ванной. Как кричит на меня за неубранную обувь. Как стареет рядом. Представлял, как я касаюсь её живота, в котором подрастает наш ребёнок. Как целую её заплаканные глаза. Как держу за руку, когда ей страшно. Как хороню кого-нибудь из родителей. Всё — вместе. На зло всему, что между нами стояло.
И от этой картинки у меня сжалось в груди — и одновременно потяжелело в штанах.
Потому что, чёрт побери, я хотел её. Всей. С потёками туши, с голосом, охрипшим от крика, с её психами, с её дурацкими венками, с прошлым, которое она пытается от меня скрыть. Хотел до боли в зубах. До белых пятен в глазах. До ненависти к себе за это желание.
Она опустила глаза. Словно почувствовала, что я разглядываю каждую её черту. Эти плечи, такие узкие, хрупкие, будто созданы не для этой грёбаной жизни. Это лицо — не модельное, но отчего-то моё. Эти губы, которые я держал между пальцами, когда мы молчали. Эти руки, которыми она теребила чашку, когда нервничала.
Почему я не могу быть рядом с ней просто? Почему каждое её присутствие — это будто вызов моему самоконтролю? Почему её запах — как клей? Почему, глядя на неё, я начинаю думать о браке, о доме, о чём-то, чего, казалось, никогда не хотел?
Я не понимал. Но знал одно: если она сейчас скажет, что я ей нужен — я останусь. Если она скажет, что нет — я уйду. Но внутри будет пусто. Так пусто, как не было никогда.
Я сел рядом, не глядя — чувствовал, что если посмотрю, просто сорвусь. Рука сама легла на её плечо. Осторожно, будто она могла рассыпаться от любого прикосновения. И она не отстранилась. Только вдохнула чуть глубже, и я почувствовал, как её тело чуть подалось вперёд, будто искало опоры во мне.
— Прости, — выдохнул я.
Её глаза поднялись на меня — тёплые, уставшие, с этой болью, которую она держала в себе одна. Я не знал, что сильнее во мне сейчас: вина или желание.
Я наклонился ближе, губы едва коснулись её лба. Она не двинулась. Тогда я прижался к щеке. И снова — никакого отторжения. Только тишина. Только её дыхание рядом.
— Не могу тебя отпустить, — пробормотал я у её виска.
Она резко повернулась ко мне, будто проснулась. Губы её дрогнули — то ли от страха, то ли от эмоций, и в этот момент я не выдержал. Потянулся к ней, поймал её губы своими. Сначала осторожно — проверяя. Но она ответила. Неуверенно, чуть сдержанно, но горячо. И я понял — она всё чувствует так же, как и я.
Моя ладонь легла ей на талию. Я почувствовал, как она чуть прогнулась под рукой — едва заметно, но достаточно, чтобы кровь стукнула в висках. Её пальцы обвились вокруг моего запястья, как будто она сама не знала, зачем держится — то ли чтобы не утонуть, то ли чтобы не отпустить.
Губы скользнули к шее. Она откинула голову, обнажив линию ключиц. От неё пахло шампунем, кожей и чем-то её — этим бесконечно родным и в то же время сводящим с ума запахом, который я бы узнал среди тысячи. И с каждой секундой я всё больше терял контроль.