Она чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, от вины. Она помнила дату. Помнила проклятый вечер. И его голос — чуть пьяный, почти равнодушный, когда он спросил: «Ты свободна сегодня?»
— Я выйду, — сказала она, резко поднимаясь. — Мне нужно проветриться.
Павел перехватил её руку. Осторожно, без грубости, но так, что она села обратно.
— Что ты не договариваешь?
Амелия не сразу ответила. В горле застрял ком, в висках стучало. Признаться — значит всё разрушить. Но молчать — значит предать. Его. Себя. Даже того павшего отца, имя которого теперь стало частью всего этого кошмара.
— Я хочу выйти из эскорта, — наконец выдохнула она. — Сама. Не потому что кто-то вытаскивает, а потому что мне самой тошно. — Она сжала кулаки. — Я просто... не могу больше.
Он смотрел внимательно. Молча.
— Я тебе верю, — сказал он после паузы. — Но ты врёшь. Или... не всё говоришь.
И в этих словах не было угрозы. Только боль.
Амелия опустила глаза. Слезы выступили, предательски защипали.
Она была на грани. Секунда — и всё. Но что-то держало её. Что-то внутри тянуло время, будто надеясь, что завтра всё изменится. Что это всё — не правда. Что тот вечер, тот звонок, тот номер — не он. Не Павел.
Но внутри уже шёл отсчёт.
Я смотрела на его лицо, на расслабленные черты, и в груди с каждой секундой росла паника. Павел сидел напротив меня, пил кофе. На столе уже остыл его недоеденный тост, но он этого не замечал. Говорил что-то — про венок, про гроб с дохлой птицей, про угрозы. А я почти не слышала.
Меня будто вывернуло изнутри.
Слова не складывались в предложения, они бились в горле о какой-то комок ужаса. Я не могла выдавить из себя ни фразы. Только кивала. Только делала вид, что понимаю, что обсуждаю, что думаю, что анализирую.
А в голове было одно: скажи ему.
Скажи ему, что в ту ночь, когда умер его отец, ты пришла к нему. С вызова. Как эскортница. По чужой прихоти. В чужой постели. Скажи.
Но я не могла. Чёрт возьми, не могла.
Если я скажу, всё рухнет. Весь этот хрупкий мост между нами, склеенный из обмана, молчания, боли, — он треснет. Он посмотрит на меня другими глазами. Не теми, что сейчас. Не теми, что будто бы хотят спасти, обнять, вытащить.
А теми, что судят. Презирают. Как все.
Он ведь подозревает. Чувствую это каждым нервом. Его глаза слишком внимательные. Он слишком точно задаёт вопросы. Не давит, но как будто по капле сдирает с меня кожу. А я не знаю, сколько ещё выдержу.
Я устала.
Устала думать, как держаться. Как не дрогнуть. Как не выдать себя.
Устала от этого проклятого прошлого, которое тянется за мной, как грязный шлейф, вонючий, липкий. От эскорта, от звонков, от долгов, от Луизы, от ненависти к себе. От мыслей: может, спрыгнуть? Может, вены? Лицо порезать, чтобы не брали больше? Чтобы больше никто не хотел?
Я боюсь потерять Павла.
Потому что впервые кто-то не просто трахал меня. Впервые кто-то... видел меня. Хотел быть рядом. Хотел вытащить, как сам говорил. И в этом есть что-то такое... больное. Страшное. Я уже не знаю, где кончается он, и начинается моя надежда на жизнь без клички "шалава".
И всё равно боюсь. Потому что знаю, что стоит мне рассказать — всё кончится.
Он отстранится. Он закроется. Он соберёт вещи. Или я. Или нас просто... не станет.
А ещё — кто был тот мужик? Тот, что был у них на дне рождения? Тот, от взгляда которого у меня мороз пошёл по коже? Он знал меня. Узнал. И смотрел... как будто что-то знает. Как будто я — ошибка. Мусор. Я тогда отвела взгляд, спряталась за бокалом, делала вид, что не понимаю. Но внутри всё похолодело.
Он связан? Он как-то причастен к тому вечеру? Он что-то видел?
Господи, как страшно.
Ещё и мама. Как акула, что чувствует кровь в воде. Всё вынюхивает. Всё подозревает. Эти её вопросы про деньги, про квартиру, про мои "подработки". Я уже не могу лгать. Но и правду не вынесу — не от неё.
Я не знаю, что делать.
Хочется убежать. Просто исчезнуть. Раствориться. Чтобы меня не было. Не существовало. Чтобы не приходилось делать этот выбор — сказать и всё потерять, или молчать и сгорать изнутри.
Я люблю его?
Не знаю.
Но если потеряю — мне больше нечего будет терять.
Он смотрел на неё — вроде бы она здесь, напротив него, завёрнутая в плед, волосы растрёпаны, в уголке губ остатки мимолётной улыбки. Но где-то там, в глубине глаз, в этой нерушимой тишине, что пряталась между её словами, было... отсутствие. Пугающее, болезненное, как зияющая рана, прикрытая прозрачным бинтом.