Павел слушал внимательно, его глаза сужались, напряжение нарастало. Внутри него росла злость, горячая и болезненная, словно вулкан, готовый выплеснуться наружу. Но он не прерывал её. Он продолжал задавать вопросы, мягко, но настойчиво, словно пытался вытянуть каждую деталь, каждую тень, каждый нюанс, чтобы понять, что произошло.
Амелька рассказывала о том, что отец Павла заказал её, что на вечеринке было много людей, которых она видела, кого-то запомнила, кого-то нет, и что она переспала в гостевом номере с его отцом. «Я… я уснула, и он… он вышел из номера, а на утро я узнала, что твоего отца убили в туалете…» — слова срывались с губ, и каждый звук казался отголоском ночи, где всё это произошло.
Павел слушал всё внимательнее, внутри злость нарастала. Его сердце стучало, губы сжимались, мышцы лица напряжены. Каждое её слово, каждый признанный факт вызывали во внутреннем мире Павла бурю — от ярости до шока, от ужаса до беспомощности. Он хотел кричать, обвинять, требовать объяснений, но оставался холодно сосредоточенным.
Амелька говорила дальше, осторожно, боясь упустить хоть одну деталь: о том, кто был на вечеринке, кого она запомнила, кого нет, о своих подозрениях. «Когда ты пригласил меня на день рождения к матери… — её голос дрожал, но она не останавливала рассказ — я увидела одного из гостей… он был на той вечеринке… я узнала его… и мне кажется… мне кажется, что он причастен… он мог что-то делать… он отправлял мне эти записки, венок с надписями, он…»
С каждой фразой Павел сжимал кулаки сильнее, глаза горели, дыхание учащалось. Он не понимал, о ком именно она говорит, но чувствовал, что здесь скрыта истина, которую он должен узнать. Внутри всё кипело: желание защитить память отца, гнев на Амельку, что она скрывала это, страх за неё и невозможность сдержать эмоции.
Амелька не останавливалась. Она рассказала о том, что у Луизы есть компромат, видео со всеми их встречами, со всеми клиентами, с тем, что происходило на вечеринке. «Возможно… есть доказательства… возможно, там всё зафиксировано… я не знала, что делать…» — слова рвались из неё с трудом, каждое дыхание давалось с усилием. Она чувствовала, как его взгляд пронизывает её насквозь, как каждая мысль и каждое действие оцениваются, и внутри неё поднимался дикий страх, что она потеряет его доверие.
Павел задал резкий вопрос: «Почему ты мне раньше не рассказала?» — в голосе звучала боль, злость и горечь одновременно. Амелька почувствовала, как внутри всё сжалось. Она боялась. Боялась потерять его, боялась, что правда разрушит их. «Я… я боялась… я боялась, что потеряю тебя…» — выдохнула она, слова сорвались с губ, дрожащие и честные.
Он молчал, позволял ей говорить, позволяя внутреннему хаосу её слов смешаться с его бурей эмоций. Амелька ощущала каждую секунду, каждое движение тела Павла, каждый изгиб его губ, каждую морщинку на лбу — всё это давало ей понять, что правда услышана, но цена её раскрытия невероятно высока. Она боялась, но не могла молчать больше, и с каждым словом, с каждым признанием она чувствовала, как тяжесть, которая давила на неё всю жизнь, постепенно становилась чуть легче, хотя страх и ужас всё ещё присутствовали.
В этой маленькой кухне, где тепло и аромат чая создавали иллюзию безопасности, бушевали дикие эмоции: ужас, злость, страх, вина, напряжение и впервые — хрупкая надежда. Надежда, что, несмотря на всё, Павел услышит её, поймёт, и, возможно, примет. И в этот момент Амелька поняла, что больше не может скрывать ничего — что правда, какой бы ужасной она ни была, должна быть рассказана.
19 глава
Павел сидел в гостиной, опираясь локтями на колени, глаза уставились в пустоту, но на самом деле он видел всё и сразу — и ту ночь, и слова Амелии, и свои собственные мысли, крутящиеся, как вихрь. Он понимал, что Амелия натворила делов, скрывала, что-то утаивала, что-то оставляла за гранью его понимания, и это чувство недосказанности подтачивало его изнутри. В груди сжималось что-то острое — смесь гнева, разочарования и странного, болезненного притяжения. Он не мог не думать о том, что, возможно, Амелия работает на Луизу, что её прошлое и её настоящие тайны переплелись в единый клубок, который невозможно распутать. И всё же — несмотря на подозрения, несмотря на недоверие, она была здесь, перед ним, откровенно и уязвимо, и это откровение, это признание о той страшной ночи, о смерти его отца — оно задело его за живое, больно, как удар током, и одновременно разбудило в нём чувство ответственности, которое он даже не знал, что существует.