Амелька, собрав в кулак последние силы, толкнула дверь и вошла в кабинет. Всё внутри неё сопротивлялось этому шагу, но отступать уже было поздно. Луиза, как всегда, сидела в своём кресле — в этом высоком, будто трон, обтянутом кожей, в котором она выглядела ещё величественнее и холоднее. Она не спешила произносить ни слова. Лишь подняла взгляд и вперила его прямо в Амельку. Этот взгляд был дерзким, тяжёлым, наглым — словно рентген, пробивающий насквозь и вытаскивающий наружу все её тайные мысли.
В груди у Амельки сердце сделало резкий скачок и будто провалилось вниз, в какую-то чёрную бездну. Она почувствовала, как колени предательски подкашиваются, а пальцы дрожат так сильно, что едва удерживают конверт. Сухость во рту сковала язык, и каждое дыхание отдавалось в ушах гулом.
Луиза наконец нарушила тишину. Её голос прозвучал спокойно, даже лениво, но от этого ещё страшнее:
— Ну что, — протянула она, — не хочешь мне ничего сказать?
Слова упали, как камни. У Амельки внутри всё сжалось, будто что-то холодное и безжалостное сомкнуло на её груди. Она на секунду потеряла ориентацию в пространстве: голова закружилась, сердце упало ещё ниже, а по позвоночнику пробежала ледяная дрожь.
«Что она знает? — металось в голове. — Что я сделала не так? Что будет дальше?..»
Но в этой смертельной паузе, едва переводя дыхание, Амелька всё-таки заставила себя ответить:
— Нет… ничего. Что случилось?.. Вот деньги, — она протянула конверт, — от прошлого клиента. В номере. А что… что я должна была ещё сказать?
Её голос прозвучал тихо и неровно, словно чужой. Слова с трудом выдавливались наружу, и каждое давалось через усилие.
И тут раздался смех Луизы. Он был резким, громким, переливчатым — словно раскат грома в закрытом пространстве. Этот смех, пронзительный и холодный, разлетелся по кабинету, ударился о стены и вернулся эхом. У Амельки в животе всё сжалось в тугой узел, дыхание перехватило, и казалось, что стены кабинета вдруг стали уже и ближе.
От этого смеха ей стало ещё страшнее. В нём было что-то издевательское, что-то хищное, как у зверя, играющего со своей добычей. Амелька чувствовала себя маленькой, беспомощной, будто загнанный зверёк, которого вот-вот сомнут.
Всё внутри неё кричало: «Беги!» Но ноги не слушались. Она стояла и смотрела на Луизу, которая смеялась так, словно знала нечто, что должно было разрушить Амельку окончательно.
Луиза смотрела на неё так, будто читала прописные буквы на открытой странице — с той самой усмешкой, в которой смешались надменность и наслаждение чужой беспомощностью. Её глаза были холодны, как стёкла, а взгляд — остёр, как лезвие: она не просто смотрела — она по кусочкам разбирала Амельку, вытягивала из неё всё, что могла найти. В этой усмешке было и презрение, и угрозы, и тихая, уверенная радость человека, который знает о чужой вине больше, чем сам согрешивший.
Пауза растянулась. Время будто сжалось до одного глухого удара. Амелька чувствовала, как каждый звук кабинета — шелест бумаги, тик часов, приглушённый шелест её одежды — увеличивается, как будто всё вдруг оказалось под микроскопом и теперь нельзя было спрятаться за мгновением. Сердце рвануло в грудной клетке, скользнуло вниз, оставив в горле ледяной комок. Дыхание стало неглубоким, поверхностным; мир сузился до лица Луизы и до того, как её слова будут звучать.
И затем, медленно, как приговор, из губ Луизы выскользила фраза, остро отточенная: — Кто же тебя, суку, учил шмонать по чужим вещам? Какого чёрта ты шарилась в моих вещах?
Слово «суку» ударило по Амельке слишком близко. Оно прозвучало не просто как ругань — как диагноз, как ярлык, который сейчас навесили на неё навсегда. В её голове всё перемешалось: флешка, аквариум, компромат, ночной адреналин, которым она вытаскивала то, что казалось нужным. Она понимала, что речь идёт о флешке — и тут же не понимала, как Луиза могла знать. Как. Это слово висело в воздухе, глухое и грызучее, и Амелька не находила ответа.
Луиза не спешила. Её голос был тихим, ровным, и в этой тишине укор и издевка звучали страшнее любого крика. — Ты ведь всего-то вытащила флешку из аквариума, — сказала она, как будто повторяла очевидность, — и думаешь, что этого хватит, чтобы что-то изменить?
Амелька стояла в оцепенении. Внутри неё всё сжалось: разум подчинялся одной единственной мысли — убежать; тело же делало обратное — стояло, как парализованное. Кожа покрылась холодной липкой коркой пота, ладони были скользкие, ноги как будто утопали в вязкой смоле. Каждый мускул был натянут, как струна, готовая порваться.