Луиза не стала ждать ответа. Она вдруг схватила Амельку за волосы так, как будто держит тонкую верёвку, и встряхнула — коротко, резко, как качают куклу, чтобы вынуть из неё секреты. Голову рвануло назад; зубы стукнулись. Тот первый удар по лицу был предисловием: рука Луизы стала тяжёлой и немилосердной — кулак ударил прямо в скулы. Амелька не успела защититься; она лишь слышала лязг и ощущала вкус металла во рту, а слёзы смешивались с кровью и тушью, и тушь едва ли не течёт чёрными дорожками.
Она плакала, но не могла ничего сказать — не потому, что не хотела, а потому, что мозг отказался работать от шока: слова растерялись между ребрами. Пальцы Луизы сжимали прядь её волос; в одной руке — грубая сила, в другой — власть, показанная без тени сомнения. В груди Амельки что-то разорвалось: не столько боль физическая, сколько предательство, стыд и ужас от осознания, что её тайна уже не её.
В какой-то момент Луиза отпустила её. Это было не по-женски жалостливо — скорее демонстрация того, что игра закончена и правила установлены окончательно. Амелька дрожащими шагами отступила на несколько метров, и в голове её промелькнули лица и имена — Павел; детектив, который «уже начал копать»; подруга, работающая в милиции — крошечные, тусклые заряды надежды, которые светились и тут же гасли под тяжестью реальности. «А Павел… он передаст флешку детективам, те посмотрят, что там…» — мысль билась о стенки головы, как птица о клетку.
Её телефон, спрятанный в кармане, завибрировал — вызов или сообщение — но она не подняла руку. Как можно было доставать телефон в эту дверь, когда каждая секунда была обжигающей? Когда каждая мелочь могла быть использована против неё? Оставлять его в кармане значило удерживать маленький кусочек мира, где ещё можно было кому-то написать, кому-то позвонить, а может быть, и не сделать ничего. Но страх сделал этот выбор за неё: телефон молчал вместе с ней.
Луиза подышала близко, и её голос, почти шёпот, был холоднее выпадающего ножа: — Пошла вон, тварь. Я сейчас подберу тебе самый жёсткий вызов, и ты пойдёшь на него. Ты придёшь оттуда… счастливая? — она смеясь — И в её словах не было сомнения: она знала, как ломать людей так, чтобы им не осталось ничего.
Амелька выбежала из кабинета, а коридор встретил её резкой световой полосой и эхом шагов. Зеркала вдоль коридора отражали её — лицо с размазанной тушью, щёки покрасневшие от ударов, глаза — огромные, напуганные. Она бежала, а ноги были ледяные, мысли — как рваная бумага. В ушах стучало не только от удара, но и от стыда; в голове — не только боль, но и дикая, горькая мысль: «Как могла я так ошибиться?»
Когда она вышла на лестницу, прохожие взгляды казались ей кораблями, ищущими причал. Слёзы текли горячими дорожками, тушь оставляла черные следы, и в этом лице, которое она видела отражённым в витрине, было столько ужаса, что дыхание перехватило. Сердце барабанило так громко, что казалось, его услышит весь дом. Она шла, а мир вокруг оставался чужим и холодным — как будто люди видели чужое бедствие, но не видели её настоящей раны.
Каждый шаг был попыткой отдалиться от Луизы и того, что она разрушила в ней. Но даже уход был не освобождением: за спиной остался звук закрывающейся двери и её голос, который, как камень, упал на всё, что ещё можно было назвать надеждой. Амелька шла, и в её губах тлел маленький огонёк — не уверенности, не силы, а простое, человеческое намерение: продержаться ещё немного. Только ещё немного.
Она шла, а каждая мысль внутри неё была как игла — колола, мешала дышать. Вдруг — телефон в кармане завибрировал, и она вздрогнула так, как будто кто-то толкнул её в спину. Выхватила его, экран вспыхнул, и сообщение от мамы ударило по ней как холодный звон: «Доченька, мы приехали. Я, папа, твой любимый, братик. Где ты? Встреть нас, мы по городу гуляем. Позвони нам».
Всё вокруг рухнуло. Сердце остановилось, потом заколотилось так, что казалось — выскочит наружу. В одно мгновение все страхи, все возможности, все катастрофы, которые она пыталась отложить на потом, встали в ряд и начали требовать ответа: Павел, детектив, Луиза, запись, флешка — и теперь ещё родители, которые шли по городу, чтобы увидеть её. Она почувствовала, как внутри что-то обрушилось: небо провалилось, земля ушла из-под ног.
Она не знала, что делать. Голова была пустая и одновременно набитая паникой. Как отвечать? Что писать? Придёт ли мама сюда и увидит её так — с щекой, избитой недавно, с тушью, растекшейся по щекам? Они не должны знать. Никто не должен знать. Эскорт — это её мир, её заработок, её тайна. Родители не могут этого знать. И ещё — Луиза не должна была узнавать о приезде родителей.