Она написала, пальцы дрожали: «Всё хорошо. Где вы? Кино? Адрес? Я приеду, сейчас на такси, заберу и домой повезу». Отправила — и вдруг почувствовала, как лопнула маленькая преграда внутри — истерика просто вырвалась наружу. Она нажала на кнопку звонка Павлу и пустилась рыдать в трубку. Слёзы были горячие, глухие, без слов — только хрип и паника.
Павел говорил ровно, почти механически: «Я уже передал записи. Детектив смотрит. Он на этом работает». Каждый из этих слов был как удар молотом. «Детектив изучает» — и в этом одно лишь «изучает» была надежда на спасение. Амелька проглотила ком, оторопела. Она не знала, как сказать, что родители сейчас в городе и она едет их встречать и они могут увидеть её такой — как она была только что в кабинете: лишённой лица, с ссадиной на щеке, с тушью размазанной. Рассказала про мед колледж в который она должна была сдать сессию но из-за этого всего она забыла про неё и мама может пойти в колледж проверить успеваемость.
Павел, похоже, понял это без лишних слов. Его голос стал мягче, взял ситуацию в свои знакомые рамки: «Не переживай про колледж. Я сам туда съезжу, всё разрулю. Сессия пройдёт нормально. Кому надо — проплачу. Не парься, амелька, я всё закрою». Его обещание звучало как спасательный круг, и это было нужно — как воздух. Амелька в нем утонула на минуту: «Хорошо», — выдавила она, — «спасибо».
После разговора она получила от мамы адрес — мама прислала место, где они гуляют. Сердце будто схватило новую дрожь — ехать, брать их, притворяться нормальной, притворяться, что ничего не случилось. Она поехала, забрала их. Родители вошли в её квартиру — и мать сразу же замерла: глаза расширились, лицо прожегла неловкость и удивление. У неё было миллион вопросов, которые летели словно град: «Откуда такие деньги? Что за квартира? На что ты работаешь? Как ты могла уехать из той старой квартиры?»
Амелька держала лицо как стеклянная маска и отвечала по шаблону: «Я подрабатываю. Хочу жить нормально. Старая квартира была ужасна, я устала от неё. Здесь лучше. А аренда — не такая уж и большая». Голос дрожал, но слова были выверены — правда выверена так, чтобы убедить хотя бы себя. Мама в растерянности, но что-то в её взгляде сработало — она, видимо, предпочла поверить, чтобы не ломать дочь. «Ладно», — только и сказала она, оставив амбразуру своих сомнений не вынесенной вслух.
И тут, как будто в эту картину семейного спокойствия кто-то вбил стрелу, телефон снова зазвонил — это было сообщение от Луизы: адрес, куда ехать на «вызов». Текст сухой и чёткий: «Едь по адресу через два часа. Не опаздывай милая ».
Внутри у Амельки всё рвануло. Внутри нее всё разорвало и разорвано осталось. Сердце бешено стучало , она уже говорила, что у неё ночная смена, что она уедет через два часа, что ключи оставлю маме — все эти фразы как покрывало, которое нужно было натянуть на раненный труп правды, чтобы никто не заметил.
Но внутри Амельки — обрывки мыслей, как осколки: «детектив, записи, Павел, Луиза, родители, ключи, вызов, ночь». Они звенели и звенели, превращаясь в тугой узел в груди. Она не знала, каким будет следующий ход: идти на вызов, притворяться, работать, получать деньги, и при этом носить на себе этот фонтан страха. Страх был не только о том, что Луиза может раскрыть всё — страх был о том, что это раскроет её перед родителями, перед миром, перед самой собой.
Она убирала маску спокойствия перед мамой, ставя на стол чашки чая, улыбалась слабой улыбкой, а внутри готовила себя к новой битве — к визиту на адрес, к ночной смене, к выступлению актрисы, роль которой теперь нельзя было испортить. Её пальцы то и дело дергались, взгляд бегал по комнате — по фоторамкам, по тому, что могло выдать правду. Сердце било так, что казалось — оно пробъёт ребра.
И всё это происходило в один и тот же разорванный момент: дом — тёплый, семейный, пахнущий обедом; и за дверью — холодный мир, где камера всё увидела, где Павел уже передал записи; и в телефоне — сухие приказы Луизы; и в её груди — война. Страх, который она чувствовала, был не только о суде и наказании — он был о крахе лжи, о том, что тонкая плёнка, которую она называла жизнью, может лопнуть, и тогда её родители увидят всё: и ночь, и клиентов, и флешку, и боль.
У Амельки внутри рвало её на части — не только потому, что передала флешку, а потому что этим всё стало явным, бескомпромиссным. Она знала: надо будет ещё раз сыграть, ещё раз соврать, ещё раз улыбнуться матери и сказать, что всё в порядке. Но в этот момент, пока родители сидели в её квартире, пока мама что-то тихо шептала от волнения, а отец — молчал, Амелька понимала, что живёт на порохе. Одно неверное движение — и взрыв.