Эта мысль давила сильнее любого кулака и оставляла после себя долгую, жгучую пустоту: жить дальше, делать вид, что всё под контролем, и при этом надеяться, что Павел действительно «всё разрулит», что детектив просто «посмотрит и уйдёт», что Луиза не поведёт дальше своих угроз. Надежда была тонкой ниточкой, дрожащей в ладони.
Она взглянула на часы, на сообщение от Луизы, на родителей, на их лица — теплые, доверчивые, ничего не подозревающие. И в этот миг она почувствовала, как в ней взрывается смесь паники и решимости: паника — потому что всё висит на волоске; решимость — потому что надо играть дальше, иначе краха не избежать. Сердце сжалось, дыхание притупилось — но она собрала себя, выровняла голос, улыбнулась матери так естественно, как только могла, и пошла готовиться к выходу — притвориться, уехать, вернуться, сохранить видимость.
Внутри же, в её груди, были только нервы — тугие, натянутые струны, готовые порваться от малейшего прикосновения. И это напряжение, этот постоянный, едва сдерживаемый ужас — вот что теперь было её постоянной тенью. Каждый шаг, каждое сообщение, каждый звонок мог стать тем последним, который разорвет её жизнь окончательно.
24 глава
Амелька приехала по указанному адресу, сердце её стучало так, что отдавало в висках, как барабан. Лифт поднял её на нужный этаж, шаги гулко отзывались по коридору, а каждая секунда растягивалась, будто время издевалось над ней. Перед нужной дверью она на миг замерла, глотнула воздух — сухой, вязкий, с привкусом страха. Рука дрожала, когда она нажала на ручку.
Дверь послушно поддалась. Она вошла внутрь — и сразу же почувствовала, что с телом происходит что-то странное: ноги будто подрезало, подкашивались, как у куклы, у которой оборвали нити. Комната показалась ей мутной, слишком тёмной, с чужим дыханием в воздухе. В следующую секунду позади неё дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук словно закрыл её жизнь в клетке.
Она не успела обернуться. Сильная, грубая ладонь — или кулак — обрушился на затылок. Удар был такой, что всё перед глазами поплыло. Мир рассыпался на крошки. Она почувствовала, как тяжёлое тело заваливается вперёд, руки не слушаются, сознание размывается, будто её окунули в ледяную воду. Последняя мысль, промелькнувшая в голове: «Я даже не видела его лица…»
А дальше — только туман.
Где-то там, в другом конце города, в то самое время, когда она проваливалась в бездну, детектив сидел перед монитором. Экран мигал файлами, папками, видеозаписями — сухими, холодными доказательствами чужой жизни. Он просматривал видео с флешки, ту самую, из-за которой всё завертелось. На записи — номера, девушки, клиенты, какие-то сцены, будто обрывки грязного фильма, из которых он пытался выстроить линию.
И он понимал: флешка — не вся правда. Да, доказательства были. Да, можно было прицепиться, сыграть на этом, построить дело, вытащить хотя бы часть — но этого мало. Луиза была умнее. Она хранила главное не здесь. Она слишком хитрая, чтобы все свои грехи держать в одной точке.
Детектив хмурился. На этих видео были следы эскорта, намёки на схемы, лица, которые можно поднять, но не было главного — ни одной зацепки той ночи, когда убили отца Павла. Он перематывал снова и снова, вглядывался, искал хоть тень, хоть отражение в стекле, хоть силуэт — но ничего.
Он откинулся на стул, протёр лицо ладонью и набрал номер Павла. Голос у него был хриплый, усталый:
— Павел… эти записи — да, они что-то дают. Но… этого недостаточно. Для суда мало. Для ареста Луизы — тоже мало. Но есть шанс. На этом можно сыграть, можно попробовать дернуть ниточку, чтобы вытянуть Амельку из эскорта. Есть с чем работать, но пока это — только полпути.
На том конце Павел замолчал. Он ждал совсем другого. Он хотел услышать: «У меня всё, дело закрыто, отец отомщён». А вместо этого — очередное «мало». В груди что-то сжалось, и голос его был тяжёлым:
— Значит, опять ничего.
— Не совсем, — спокойно ответил детектив. — Это начало. У нас нет убийства. Но у нас есть грязь. И если правильно её использовать, можно заставить Луизу ошибиться. Можно её подловить. Я буду дальше копать. Не брошу. Я докопаюсь до правды, Павел.
Павел кивнул, хотя детектив этого не видел. В груди была смесь горечи и злости. А где-то в другом конце города Амелька уже лежала во тьме, между сознанием и забытьём, не зная, что её жизнь зависла на тонкой нитке, которую два мужчины — детектив и Павел — пытаются удержать.
Амелька открывает глаза — и на неё бьёт яркий свет, такой слепящий, как в операционной или реанимации. Голова гудит, тело ломит, будто каждую кость и мышцу кто-то тщательно отрабатывал ногами, но ни одной крови, ни одной явной раны — только жгучая, разливающаяся по всему телу боль. Она пытается пошевелить рукой, но не может; словно её конечности не принадлежат ей самой. Страх сразу обрушивается, как ледяная вода: она понимает, что она полностью беспомощна.