И вот в этом мёртвом, белом свете — перед ней Луиза. Сидит в кресле, развалившись, как главарь какой-то банды из тех фильмов, что Амелька когда-то украдкой смотрела по ночам. Сидит и смотрит — с той самой хищной усмешкой, в которой смешано всё: превосходство, издёвка, холодная жестокость.
– Ну что, девочка, – тянет Луиза тихо, будто смакуя каждое слово, – как себя чувствуешь, моя хорошая? Хорошо ли тебе было? Может, тебе ещё сверху добавить? Или тебе пока хватает?
Эти слова падают на Амельку тяжелее любого удара. Она чувствует, как её сердце срывается в безумный ритм, дыхание становится обрывистым, будто воздуха вдруг стало вдвое меньше. Губы дрожат, но слова не выходят. В голове пустота и паника.
Луиза делает паузу, чуть наклоняется вперёд, и её глаза начинают блестеть ещё злее:
– А я тут узнала... у тебя дома гости. Мамочка, папочка... и братик. Ай какая прелесть. Может, мне к ним прогуляться? Поболтать? Уж они-то будут рады знакомству.
У Амельки будто земля уходит из-под ног. Сердце мгновенно падает куда-то в живот. Образ родителей — добрых, ничего не подозревающих, приехавших повидать дочь, – и рядом с этим голос Луизы, обещающий самую страшную беду. Она хочет закричать, возмутиться, просить, но горло сдавливает так, что слова застревают.
Тело будто каменное: не шевельнуться, не прикрыться, не вырваться. Внутри только пустой, ледяной ужас. Она понимает: всё, что было раньше – это были цветочки. Настоящий кошмар только начинается.
Амелька, едва приподняв голову, собрала в себе последние силы, как будто выдавила из глубины души остатки воли, и прошептала, хрипло, со сбившимся дыханием:
– Что тебе ещё нужно от меня?.. Я ведь и так работаю на тебя… обслуживаю тех, кого ты мне подсовываешь… я отрабатываю тот проклятый долг, который ты на меня повесила… Что ещё тебе мало? Чего тебе не хватает?..
Голос дрожал, слова путались, но в них всё равно слышалась какая-то отчаянная решимость. Она пыталась говорить, хотя каждый звук давался ей с болью.
Луиза сначала слушала молча, чуть склонив голову набок, а потом вдруг разразилась громким, звонким смехом, который будто ножом резанул по ушам. Смех был не весёлым — он был холодным, издевательским, наполненным таким удовольствием, что от него мороз бежал по коже.
– Ах ты, – выдохнула она сквозь этот смех, – дерзкая девчонка! Решила со мной поговорить на равных? Думаешь, если ты чуть рот открыла, то уже права имеешь? Ты мне дерзишь… после того, как рылась в моём кабинете? После того, как сорвала вызовы, которые я тебе назначала? После того, как позволила себе вести себя, как будто ты мне ровня?! – её голос постепенно повышался, и каждое слово было как пощёчина. – Я тебе ясно сказала: никаких своевольных движений! А ты что? Ты решила, что самая умная здесь? Ну вот! Получай первый урок. Урок тому, кто рискнёт меня опрокинуть.
Слово «урок» прозвучало так, будто оно несло в себе приговор. Амелька почувствовала, как холод окончательно вползает в грудь и горло. Она не выдержала — в ней всё рухнуло. Гордость, последние крупицы сопротивления, остатки веры в то, что она сможет выстоять. Она разрыдалась, уцепившись за подушку, и начала молить Луизу:
– Не трогай их… не ходи к ним… прошу тебя… не приходи к моим родителям… я сделаю всё, всё, что скажешь… Я поняла… я виновата… я не буду больше так… я исправлюсь… только не трогай их, не навещай их…
Слова вырывались из неё сплошным потоком, как молитва, как отчаянный стон. Она больше не думала о себе. Она видела только лица мамы, папы и брата — их беззащитность, их незнание. Её охватил такой ужас, что казалось, он вытеснил даже боль.
Луиза молча наблюдала за этим. В её взгляде не было жалости, наоборот — там сверкало довольство, тяжёлое и жестокое. Она смотрела на Амельку, как охотник на сломленную добычу, и в этот момент понимала: девочка окончательно у неё в руках. Она не только держала её телом, долгами и работой — теперь она властвовала над её разумом, над её страхами.
А Амелька, с мокрым лицом, со всхлипывающим голосом, уже знала — её сломали. Внутри что-то хрустнуло, и вместо сопротивления пришло ощущение пустоты. Всё, что у неё осталось, – только молить и надеяться, что Луиза сжалится.