В её памяти всплыло детство: летний базар в маленьком городке, мама берёт её за руку, они вместе выбирают фрукты, смеются над торговцем, который слишком нахваливает свой товар. Тогда всё казалось простым: счастье было в маленьких радостях, в запахе свежеиспечённого хлеба, в новых туфельках, которые мама покупала к первому сентября.
И Амелья вдруг осознала, как сильно ей не хватает этой простоты. Не нужно было ничего скрывать, не нужно было играть чужие роли, притворяться сильной и равнодушной, платить долгами за чужие решения. Там, в детстве, она могла быть просто дочкой. А теперь… теперь вокруг только ложь, опасность и бесконечная игра в эскорт, где каждое неверное движение грозит разрушить всё.
Она украдкой взглянула на маму и почувствовала укол страха: «А если она узнает? А если поймёт, чем я на самом деле занимаюсь? Выдержит ли её сердце? Простит ли она?» Эта мысль пронзила Амелью до самой глубины. Ей стало страшно — не за себя, не за свою жизнь, а за то, что однажды эта светлая женщина может увидеть её настоящую правду.
Амелья поспешно отвернулась, сделала вид, что рассматривает витрину. Она не хотела, чтобы мама заметила её затуманенные глаза. В груди тянуло, словно что-то ломалось. Она понимала: этот миг простого счастья с мамой — редкость, подарок судьбы, и страшно подумать, что когда всё вскроется, таких мгновений больше может не быть.
После долгого, насыщенного дня в магазинах Амелька с мамой вернулись домой. Сумки звякали пакетами, в прихожей сразу выросла целая гора обновок, и в квартире разлился тот особенный запах нового — ткани, духов, бумаги и чуть-чуть пыли от примерочных. Мама, несмотря на усталость, выглядела так оживлённо, что её глаза буквально сияли. Она, как девочка, выхватывала из пакетов то платье, то кофту, прикладывала к себе перед зеркалом, кружилась, смеясь, и каждый раз с восторгом спрашивала у мужа и сына:
— Ну как? Идёт? Правда, идёт?
Отец улыбался так, будто заново влюблялся в свою жену, а братик хохотал, подшучивая, что «мамка теперь точно заживёт как настоящая звезда». Они хлопали в ладоши, подбадривали её, а мама всё не могла остановиться, с азартом демонстрируя одну обновку за другой.
И вот в этот момент сердце Амельки переполняло счастье. Она смотрела на родных и чувствовала, что ради таких минут стоило жить. Вот он — дом, настоящая семья, смех, тепло, любовь. Ей даже показалось, что всё плохое — ночные звонки, угрозы Луизы, страхи и боль — это просто дурной сон, и стоит проснуться, как останется только вот это сияние счастья, простота и покой.
Но чем ярче была эта картина семейного веселья, тем тяжелее становилось в голове. Мысли не отпускали. Они свербели, царапали изнутри, не давали расслабиться. Там, в офисе Луизы, происходило что-то страшное, Юлька писала о хаосе, о наручниках, о допрашиваемых девчонках. А Павел… от него — ни звонка, ни сообщения. Полная тишина. Словно он исчез.
Амелька сидела на диване, улыбалась родным, но внутри неё клокотала тревога. Каждое весёлое слово матери будто отдавало болью в сердце, потому что она знала: всё это может разрушиться в любую секунду. Луиза умела мстить. Если её действительно увели в наручниках, если на неё завели дело — она первой подумает на Амельку. Она найдёт способ достать её. А значит, опасность нависла и над её родными.
Мысли сбивались в клубок: «Что там сейчас в офисе? Что с девочками? Неужели всё рушится? Павел… почему он молчит? Разве он не понимает, что я тут схожу с ума? Или он сам в беде? Может, его уже вычислили?..»
Амелька заставила себя снова улыбнуться маме, но улыбка вышла дрожащей. В глазах заискрились слёзы, и она поспешно отвернулась, сделала вид, что поправляет сумку. Ей хотелось закричать, выбежать из квартиры, бежать к телефону, к Павлу, в офис — куда угодно, лишь бы вырваться из этой ловушки неведения. Но рядом были мама, отец, брат. Они смеялись, радовались, жили в этой хрупкой иллюзии счастья, и она не могла разрушить её ни словом, ни жестом.
Сердце Амельки ликовало от счастья — и в то же время сжималось от ужаса. Она чувствовала себя как человек, стоящий на тонком льду: сверху яркое солнце, синее небо и звонкий смех, а под ногами бездна, которая в любой момент может разверзнуться и поглотить всё, что ей дорого.
В какой-то момент, когда Амелька уже не знала, куда деваться от этого липкого клубка тревоги, от мучительных мыслей и страха, в тишине квартиры прозвенел телефон. Экран мигнул — Павел. Её сердце подпрыгнуло, как будто кто-то выдернул её из кошмара, и тут же застучало с такой силой, что дыхание перехватило. Это был как сигнал спасения. Она дрожащими руками поднесла телефон к уху и услышала его спокойный, но чуть напряжённый голос: