Амелька цеплялась за него руками, словно боялась, что он исчезнет. Она прижималась всё ближе, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с её собственным. Он шептал ей сквозь поцелуи, хрипло, сорванным голосом:
— Всё… всё будет хорошо… я рядом… слышишь? Я рядом.
Её дыхание сбивалось, тело дрожало, но в его руках она чувствовала себя защищённой. Каждое его прикосновение каждый толчек внутри нее , поцелуи , руки были не просто страстью или сексом — это было доказательство, что он не предаст, что он здесь и сейчас, весь — её.
Она отвечала ему так же отчаянно, её губы искали его, её пальцы сжимали его плечи, будто она боялась отпустить хоть на секунду. Внутри неё всё горело, но это пламя было не разрушением, а очищением. Её бёдра скользили по его телу на встречу ему ритм ускорялся и все чувства обострялись тело искрило и волна удовольствия накрывала их тела он резко притянул Амелю к себе так крепко что казалось свет погас вокруг . Чувствуя пульсацию внутри себя и ощущение жара только нарастало тело обмякло в объятия Павла , лёгкая и приятная слабость приходила постепенно.
В этот миг они были не Павел и Амелька, а одно целое — два сердца, которые наконец нашли друг друга среди хаоса и боли. В их поцелуях, в их слиянии не было ни игры, ни роли, ни страха — только живая правда, только любовь и та самая свобода, к которой они оба так рвались.
Амелька ещё какое-то время сидела, прижимаясь к его груди, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, а сердце всё ещё стучит быстро и неровно. Она сама чувствовала, как дрожь в теле медленно уходит, но вместо облегчения пришло новое, тревожное ощущение. Когда она начала одеваться, вдруг накатила осознанность происходящего. Мысли, от которых перехватило дыхание.
Она резко замерла, повернулась к Павлу и, глядя ему прямо в глаза, почти срывающимся голосом спросила:
— Павел… ты ведь… ты… ты специально?..
Он посмотрел на неё спокойно, даже с какой-то ленивой нежностью, и не стал юлить:
— Ну да. А что такого? — он слегка улыбнулся, будто удивляясь её реакции. — Ты моя невеста теперь. Нам нужны дети.
Слова ударили её, как гром среди ясного неба. У Амельки внутри всё смешалось — растерянность, обида, страх и какая-то новая, странная волна тепла. Она не знала, злиться ей или чувствовать себя счастливой. Слишком резко, слишком неожиданно.
Она прошептала:
— Но ты даже не спросил… не предупредил…
— Я знаю, — мягко перебил он. — Но я хочу, чтобы ты была моей полностью. Без оговорок, без условностей. Я не хочу, чтобы ты жила в страхе, что завтра снова придётся куда-то бежать или оправдываться. У нас должно быть будущее. Настоящее. С нашими детьми. С нашей семьёй.
В его голосе не было ни капли насмешки, только уверенность и твёрдость. Амелька почувствовала, как в груди поднимается ком — от этих простых слов, от его уверенности, от мысли, что кто-то впервые по-настоящему видит в ней не эскортницу, не случайную женщину, а будущую жену, мать, опору.
И всё же её трясло от противоречий. В голове метались десятки мыслей: «А вдруг это ошибка? А если я не готова? А если…» Но где-то глубоко-глубоко пробивался слабый огонёк надежды, что, может быть, именно так и начинается новая жизнь.
26 глава
Павел довёз её прямо до подъезда. В машине стояла удивительная тишина — не пустая, а такая, в которой каждое дыхание казалось маленькой победой. Амелька села, ещё сдавленная прежним ужасом и последним накалом, но где-то внутри неожиданно распухло лёгкое облегчение: он рядом, он привёз. Они помахали друг другу на прощанье — коротко, будто не хотели ни растягивать момент, ни поддаваться новым эмоциям — и она пошла в подъезд. По лестнице поднялась в квартиру, где родители уже сидели, улыбались, шутили, как будто ничего страшного не случилось. Они обняли её, усадили за стол, говорили глупые шутки, и в какой-то миг Амелька позволила себе засмеяться по-настоящему — смех дрожал, но был искренним. Ей сделали чай, бабушкин плед был на диване, и таяние напряжения длилось ровно до того момента, когда она легла в постель: усталость и облегчение растянулись по телу, и она, наконец, заснула.