— Где она? — снова шипнула она, но голос дрогнул. — Назови имя. Скажи, кого вернуть. Я найду её. Я вытащу её. И если это окажется Амелька — она заплатит. Но я добьюсь своего.
Адвокат вновь посмотрел на папки, затем на женщину перед ним — сильную, опасную, но уже с трещиной по центру. Он знал, как работают такие люди: они могли уничтожать, обманывать, давить, но перед лицом абсолютной потери контроля даже самые хищные животные дрожат.
Он положил перед ней фотографию и имя, которые детектив дал ему. Бумага звякнула в тишине. Луиза схватила фото, в её глазах мигнул гнев, затем — что-то ещё, более тонкое: подсчёт возможностей и издержек.
— Ну что ж, — проговорил адвокат тихо, — у тебя есть время подумать. Но пойми — это не игра. Мы либо решаем это сейчас, либо завтра ты будешь бороться за своё существование в зале суда и в новостях. И там тебе не помогут ни шторы, ни леопардовый принт, ни трубочки от тех, кого ты держала у себя.
Она сжала фото в кулаке, ногти вжались в бумагу. Наручники на запястьях холодили даже сильную кожу, и в этом металлическом преследовании скрытого пафоса пробивался один чистый страх: страх потерять мир, который она выстраивала всю жизнь.
Адвокат вышел, оставив её с новым списком проблем и с новой возможностью — либо броситься в яростную атаку, либо уступить на время, чтобы пережить бурю. За дверью коридор шевельнулся, как живая лента новостей: шаги, голоса, звонки. Луиза осталась одна, и в этой пустоте она уже начинала думать не только головой хозяйки, но и человеком, у которого есть что терять.
Луиза осталась одна в маленькой комнате, где стекло холодило с одной стороны, а лампа давала жёлтый круг света с другой. Дверь захлопнулась — и в этом звуке как будто отрезали что-то важное: шум внешнего мира, уверенность, контроль. Она села, уткнулась глазами в фотографию, и сначала в её взгляде была лишь раздражённая брезгливость — почему кто-то показал ей это лицо, кто смеет указывать на кого-то из её «империи»? Но раздражение быстро сменилось любопытством, а затем — нараставшим напряжением внимания: она концентрировалась, пытаясь поймать ту нить памяти, которая вот-вот должна была привести к узлу.
Лицо на фото — ровное, красивое, спокойное в своём решении смотреть прямо в камеру — начало потихоньку вырисовываться в её голове. Сначала — отрывочные всполохи: где-то в фоновом ряду, в каком-то рейде, в летней ночи. Потом — кадры складывались в цепочку: та высокая стройная «цыпочка», которую когда-то она брала в эскорте — яркая, сдержанная, гордая. Было что-то в её осанке, что тогда раздражало Луизу: слишком много собственного «я» в теле, слишком мало покорности. Она вспоминала, как та девушка мало говорила, как смотрела с каким-то вызовом, и эта память уже не терпела в себе смутных очертаний — она требовала названия.
Луиза перебирала в уме блокноты, наклеенные листы, старые записи, те бумажки, которые она обычно хранила в нижнем ящике стола: номера комнат, коды, даты. В голове мелькали адреса — Дубай, гостиницы, номера, поездки, рейсы. И вдруг из фрагментов сложилась жёсткая картина: та девочка уезжала, её отправляли на «экскурсию» к клиенту-шейху, это был давно обсуждаемый у богачей «экстрим» — жёсткие игры, унижения ради забавы, игра на грани смерти. Луиза вспомнила сухим, деловым словом то, что раньше было просто «список риска»: «она утонула». Тихая фраза — и в ней вся жестокость мира: «утонула» — и никто не стал задавать лишних вопросов, потому что деньги и молчание закрывали уста тем, кто мог бы узнать правду.
Эта мысль ударила по ней холодом: на фотографии — не просто «одна из», а, возможно, та самая, которую однажды вывезли и больше не вернули. В её памяти всплыли номера: «я отправляла её в Дубай в последний рейс», «последняя смена», «клиент… бассейн». Она вспомнила разговоры, полушёпоты о «неприятных инцидентах» у богатых, те странные молчаливые отчёты, которые списывали как «несчастный случай» — и в этом списке — чёрная, ровная строка: «утонула».
Сначала пришла паника — не та, что ломает голос, а внутренняя, ледяная: если это правда, если на фото — та девочка, то это уже не просто «подстава». Это дело с телом, с трупом, с исчезновением, и где перед этим — кто-то платил, закрывал глаза, и подписи шли по бумаге. Эти нюансы, эти «закрытия» — они вмиг перекрывали привычную ей систему контроля. Её ум, привыкший мгновенно выстраивать пути отхода и схемы покрытия, начал судорожно перебирать варианты: кто видел, кто мог сохранить копию, какие номера поездок, какие свидетельства.