Амелька закусила губу. В груди поднималась волна паники, но вместе с ней — странное, почти болезненное чувство: Луиза снова тянет за ниточки её жизни, снова тащит в свою паутину.
Она взглянула в окно: такси уже приближалось к знакомому кварталу, к тем улицам, где находился офис Луизы.
— Я уже близко, Павел, — шепнула она. — Уже почти там.
Он выругался так, что Амелька вздрогнула.
— Чёрт! Тогда слушай: ты идёшь туда только, если будет крайняя необходимость. Не подписывай, не соглашайся, не верь ни одному слову. Я еду к тебе.
— А если она что-то сделает?… — в её голосе звучала почти детская беспомощность.
— Ничего она не сделает, — твёрдо сказал он, хотя в его голосе чувствовалось напряжение. — Ей нужен рычаг давления, и этим рычагом стала ты. Но пока я рядом, она ничего не сможет. Жди.
Сердце Амельки билось так, будто вот-вот выскочит наружу. Такси остановилось у перекрёстка, в паре кварталов от здания, где был офис Луизы. Она посмотрела на вывеску знакомого дома и ощутила, как холод по позвоночнику пробежал мурашками.
Мир будто сжался до одной мысли: она снова свободна. И теперь снова тянет ко мне руки.
Она переступила порог — и привычный глянцевый фасад, та королевская игра, которую она видела раньше в кабинетах и на вечеринках, вдруг обернулся чем-то холодным и чужим. Здесь не было лёгкой кукольности, ни того фальшивого блеска, который обычно прикрывал всю эту работу. Было ничуть не празднично — было скользко и остро, как лёд под ногой. Воздух пахнул дымом и дорогим парфюмом, но этот запах уже не согревал — он стягивал, обязывал.
Она шла прямо на крючке: знала, что у Луизы в руках всегда были рычаги, что в любой момент та может вытащить какую-нибудь плёнку, выкрутить голос на весь дом, показать кадры, где её родители вдруг увидят дочь не за столом, а в номере с клиентом. Мысль об этом сжимала ей горло холодной стальной рукой. Она помнила, как однажды, ещё в начале всего этого кошмара, считала себя хитрой, думая, что чуть-чуть играет по своим правилам. Теперь все эти правила были чужими.
Кабинет был таким, каким она его привыкла видеть: чёрный брючный костюм, ровные линии, лаковые ботинки оставляли отпечаток власти. Луиза сидела в кресле как царица: волосы распущены, макияж на месте, маникюр как будто только что сделан — но под глазами проступали синяки, и в уголках губ было что-то от ночной бессонницы. Сигарета дымилась в тонкой дамской подставке, и каждое её движение казалось рассчитанным, отточенным.
— Ну ничего себе, — протянула она, чтобы тон был почти тёплым, но в словах слышалась сталь. — Наконец-то предстала передо мной. Да садись, не томи. У меня к тебе разговор.
Амелька опустилась на стул, но не потому, что устала — потому что понимала: ей некуда деться. Она чувствовала, как спина прилипает к спинке, как ревёт кровь в ушах, как мозг ищет выход, а выхода нет.
Луиза прикурила, затянулась и, как будто разговаривая с самой собой, произнесла:
— Ах, какие новости, какие успехи! Девчонки свободны — ты видела? Все на воле. Концерт закончился. Похоже, кто-то постарался — и мне это даже лестно. Я чувствую себя спасительницей, — и на её лице заиграла усмешка, вызывающая и холодная. — Тебе понравилось? Спасать девок, смотреть, как они будут бегать по улицам, дышать свободой?
Она сделала паузу, и смех её лег на комнату как приговор.
— Но ты, милая, должна понимать простую вещь: за всем этим есть расплата. Ты понимаешь? — голос стал тише, но гораздо более опасным. — Ты меня подставила. Ты сунула в игру то, чего не следовало сунуть. И за это платят.
Амелька услышала, как сердце в её груди подпрыгнуло. Её пальцы сжались в кулаках, но наружу вывалился лишь тонкий, робкий звук.
— Я не хотела… — её слова звучали жалко и ненадёжно, словно хрупкая раковина в море, — я думала, что это поможет…
Луиза откинулась на спинку кресла, закрыла глаза на секунду и, как бы облегчённо, выдохнула:
— Поможет? Поможет. Только вопрос: кому? Ты думала, что всё это просто закончится и тебя все забудут? Что ты останешься невинной? Нет, милая. Ты у нас теперь под общественным наблюдением.
В её голосе снова зазвенела угроза:
— Ты пойдёшь под паровоз. Понимаешь, что это значит? Я не про суд — я про то, что люди, которые завязаны на меня и на мой бизнес, те, кто платит, те, у кого есть интересы — они любят чистоту и порядок. Кто мешает их порядку — тот летит. И ты, по-моему, помешала.
Амелька почувствовала, как в её горле застрял ком. Она знала, что мольбы сейчас не помогут, знала, что слёзы только подольют масла в огонь. Но всё же — в припадке отчаяния — попыталась заговорить.