«Жив!» — восклицал про себя Мартинес. Восторг жизни пьянил как шампанское.
Вместе с Келли они вошли в лифт и стали подниматься на главную палубу, чтобы вернуться в рубку.
— Спасибо, — сказал он ей, — было очень приятно работать с тобой.
— Пожалуйста, — ответила она, и прибавила быстро: — Милорд.
Лифт доехал до главной палубы и остановился. Мартинес стал выходить, но остановился в дверях и поглядел на Келли, охваченный новой мыслью.
— Не пойми меня неправильно, — сказал он, — но может быть, ты не против того, чтобы спуститься этажом ниже и… хм… отпраздновать наше спасение?
Помещения для естественного отдыха находились палубой ниже, прямо у них под ногами. Келли удивленно поглядела на него.
— Вам не кажется, что сейчас у нас для этого дела слишком полные животики?
— Ты можешь забраться на меня сверху, — парировал Мартинес. — Тогда я не буду наваливаться на тебя своим весом.
Она недоверчиво хохотнула и выглянула из лифта в коридор, не слышит ли их кто-нибудь.
— Вообще-то говоря, лорд лейтенант, — ответила она, — у меня на Заншаа есть парень, и похоже, «Короне» все-таки удастся вернуться туда.
— Понимаю.
— И вообще как-то не принято делать это со старшими по чину.
— Разумно, — кивнул головой Мартинес.
Она поглядела на него снизу вверх, поблескивая черными глазами. Широкая улыбка все еще держалась на ее лице, как приклеенная.
— А знаете что? — сказала она. — Черт с ним со всем. Мы и так уже нарушили все правила, какие могли.
— Верно, — согласился Мартинес, — было дело.
Помещения для естественного отдыха, пользующиеся устойчивой дурной славой среди штатских и являющиеся темой постоянных шуток как для флотских, так и для всех прочих, вовсе не были порождением похотливого сознания какого-нибудь дыролаза. Скорее они являлись плодом откровенной растерянности великих господ. Покорив Терру, шаа встали в тупик перед разнообразием проявлений сексуальности своих новых подданных и проявили высокую мудрость, даже не попытавшись как-нибудь регулировать эту сторону человеческой жизни. Они ограничились тем, что весьма практично, не разводя сантиментов, постарались свести к минимуму возможные последствия: каждой терранке женского пола по достижении четырнадцати лет вживлялся контрацептивный имплантант. После двадцати трех лет, возраста официальной зрелости, женщина могла в любой момент удалить его у врача, а девушкам, не достигшим этого возраста, требовалось разрешение родителей или опекунов. Число нежеланных детей в результате хотя и не уменьшилось до нуля, но сделалось относительно приемлемым.
Флот относился к сексуальности еще более прагматично, чем шаа. Хотя официально провозглашалось, что кто с кем спит — это личное дело каждого, века выработали традиции, направленные на обуздание по крайней мере двух проявлений сексуальности служащих. Начальникам предписывалось воздерживаться от сношений с подчиненными, чтобы и любимчиков не заводилось, и нижестоящие чины не пытались оказывать влияние на своих руководителей. Сношения между офицерами и срочнослужащими также не поощрялись, по крайней мере если оба служили на одном судне, — в этом отношении связь Мартинеса с прапорщиком Таен по флотским меркам была худо-бедно приемлемой. Если же капитан вступал в связь с одним из членов команды своего судна, это было не просто оскорблением всех принятых обычаев, но попросту вызовом судьбе.
Но дыролазы тоже служили во флоте, ведь каждому офицеру полагалось по двое слуг, интимные отношения с которыми никого не волновали. Однако этой возможностью пользовались реже, чем можно было бы предположить.
Мартинес полагал, что дело было в том, что в сосуществовании с наемным слугой было слишком много от брака в худших его проявлениях, ведь на небольшом военном корабле никуда не деться от скуки, неизбежной, когда постоянно живешь с одной и той же женщиной и нет возможности развлечься, навещая любовницу.
На «Короне» было восемь кабинок, две из них, получше, зарезервированы для офицеров. Заходя в кабинку, Мартинес зарегистрировался, чтобы Вондерхейдте в случае необходимости мог вызвать его. Каждое мгновение можно было ожидать нового ракетного залпа или любой другой неожиданности, так что времени на длительные ласки не было. Его поразило охватившее его жестокое вожделение, яростное и неожиданное. Видимо, Келли тоже испытывала нечто подобное. Едва войдя в кабину, она обхватила его тонкими, изящными руками. «Жив! — повторял он про себя. — Жив!»