Но диктофон не подвел, и через пару часов наше с Канторовичем совместное произведение было торжественно отправлено в редакторат, а я получила новое задание. Кажется, бедняге, взявшему меня под покровительство, пришлось несладко - несколько скандалов в редакторском кабинете дошли до меня слабыми отголосками сплетен. Но напрямую мне никто ничего не говорил, а на робкие вопросы Канторович лишь выпячивал впалую грудь и декламировал:
- Девочка, поверь старому опытному льву: все тлен! Не о чем волноваться!
Если опустить тягу опытного льва к пафосным речам и заумным словам, он был просто душкой. Терпеливо правил мои заметки, сам ходил к редактору выяснять причины довольно частых задержек, и постоянно придумывал для меня все новые темы. Но был у него и серьезный минус - любил Семен Наумович по утрам поспать. На ежедневные редакторские планерки, по его словам, не приходил из принципа, но я подозревала, что он элементарно не слышал по утрам будильника, или убивал его и дрых себе дальше. Мне же со второй недели работы под угрозой немедленного увольнения было велено приходить в 9 утра, и я, опасаясь лишний раз навлечь на себя высочайшее недовольство, без пяти девять каждое рабочее утро, как штык, стояла возле стеклянной двери с атакующими наши мозги зомбями.
Дело осложняла уборщица Зинаида Тимофеевна. Каждое утро она заканчивала уборку в 09.02, и до этого времени никто не должен был помешать священнодействию. Один раз я все же решалась робко приоткрыть стеклянную дверь, и она, угрожающе вздыхая, тут же поставила ведро с грязной водой и мокрую швабру в угол за редакторским столом и, выпятив мощную грудь, боевым крейсером проплыла мимо меня, сметая с дороги, и гордо удалилась, крикнув напоследок:
- Если такая умная, сама и убирай!
Мыть полы в редакции я отказалась наотрез, и в редакторат первой заходить с тех пор опасалась. Редактор СанСаныч приходил обычно через минут десять, а то и двадцать после назначенного им самим времени, остальные журналисты, зная эту особенность, тоже частенько запаздывали, а соня Канторович если и успевал, то к самому концу планерки. Впрочем, он вообще не часто баловал редакцию вниманием до половины двенадцатого, и потому первые пару часов работы я оставалась совершенно без защиты. А расфранченный Смирнитский никогда не упускал случая указать редактору на мой очередной косяк.
Впрочем, его постоянные нападки вызывали у журналистов нездоровый интерес, со временем усилившийся настолько, что редактор раздела светской хроники, высокомерная блондинка, велевшая называть себя просто Дашей, сама позвала меня в кафе - честь, которой, по-моему, не удостаивалась до сих пор ни одна практикантка.
Главная блондинка редакции, метсчная знаменитость, знавшая по именами и прозвищам всех более-менее известных людей нашего города, отвела меня в небольшой магазинчик на первом этаже, и, таинственно приложив палец к губам, завела за прилавок, где обнаружилась потайная комнатка-кафе на два столика. Сколько раз заходила вечером в магазинчик, но этой комнатки никогда не замечала
- Это только для своих. - гордо сказала Даша, заметив мое изумление. - Зато кофе нам дадут - пальчики оближешь!
Кофе и правда было крепким и ароматным, в маленьких фарфоровых чашечках с рисунком из кофейных зерен. Даша с наслаждением отпила несколько маленьких глотков, повернулась ко мне и, аж поддавшись всем телом вперед, спросила:
- А что у вас было со Смирнитским? Он прямо в лице меняется от одного твоего вида. Ты у него миллион одолжила, и не возвращаешь?
Вздохнув, я вкратце изложила Даше историю нашего знакомства и предложение отредактировать заметку прямо на бархатном диване. Во время моего рассказа синие глаза Даши расширялись все сильнее, тонкие пальцы с перламутровыми нарощенными ноготками нервно барабанили по столику, и в конце концов она недоверчиво воскликнула:
- И это все? Нифига ж себе! Да, наш Дон Жуан такой, ни одной юбки не пропускает. А чего ты ерепенилась, можно узнать? Подумаешь, дала бы ему пару разков, кусок бы от тебя отвалился?
Я пожала плечами и тихо ответила:
- Даша, ну противно мне было, такое чувство, будто жаба по руке проползла... Не могу я так.