— Марта, а ведь вы с Конрадом меня обманули. У тебя с ним ничего нет. Ты настолько меня боишься, или это уловка, чтобы завлечь глупого влюбленного мужчину?
Мне показалось, или в его голосе прозвучала угроза? Пришлось ответить так, чтобы и не соврать, и правды не сказать.
— Думайте что угодно, Ваше Величество. Но завлекать вас — последнее, что могло прийти мне в голову.
— Значит боишься? Или…
Ждать, пока он произнесет свои сомнения вслух, было опасно.
— Я повторю: думайте, что вам будет угодно, но ни я, ни господин ар Герион вам не лгали.
Почему я так сказала? Потому что была уверена: Конрад подбирал формулировки еще осторожнее, чем я и ничего не сказал напрямую. Он назвал меня невестой, а невеста — это понятие растяжимое. Ой! Рик же говорил, что король обязательно проверит правдивость информации.
У меня с перепуга аж голова закружилась.
Стало легче только тогда, когда за час до полуночи король ушел, правда, пообещав вернуться. Но после его ухода я уже не могла танцевать: ноги подгибались. С трудом дождавшись полуночи, я вместе со всеми выпила вино, заела ритуальным хлебцем и, когда все потащились в столовую на продолжение пира, осторожно слиняла к себе.
Пина нигде не было, скорее всего он отмечал новый год со своими соплеменниками. Так что я быстро разделась, приняла душ и забралась в постель. Чтобы не мучиться, выпила успокаивающую настойку: она не усыпляла, но притупляла тревогу. Поэтому удалось задремать, а затем и заснуть мертвым сном.
Проснулась я внезапно, как будто от толчка или резкого звука. За окном было темно, на столике горела свеча, хотя я отлично помнила, что погасила свет, но не это вогнало меня в ступор.
Рядом на кровати под одним со мной одеялом не то лежал, не то сидел, опираясь на локоть, Конрад собственной персоной. Я остолбенела: не могла ни охнуть, ни вздохнуть. Ни одна часть тела не желала повиноваться. Только глаза не могли оторваться от представшей передо мной картины.
Насчет одеяла погорячилась: мужчина был им прикрыт только до пояса, так что я могла любоваться его обнаженным торсом. Все утверждали, что Конрад некрасив? Это они его голым не видели!
Мое детство прошло в обществе трех старших братьев, не слишком стеснявшихся „мелкой“, так что обнаженных мужских торсов я привыкла не пугаться. Мои братцы, внуки кузнеца, хоть и выбрали в жизни другую дорогу, но статью все пошли в дедушку. Даже насквозь гуманитарный Симон, никогда ничего тяжелее пера в руках не державший, отличался мощным телосложением и развитой мускулатурой. Отец у меня тоже мужчина крепкий, хоть и ученый. На их фоне Конрад мог показаться дохляком, если бы не одно но… Он был идеален. Стройное, худощавое тело с не очень широкими плечами просто приковывало к себе глаз. Под атласной смуглой кожей каждая мышца, не поражая размерами, тем не менее была прорисована, хоть в атлас анатомический копируй.
Еще в университете я столько наслышалась от девиц про кубики на животе… Мол, красивое мужское тело только по ним и узнаешь. Кстати, Альф своими очень гордился, но особой красоты я в них не видела. На животе у Конрада я увидела не кубики, скорее квадратики: они не бугрились, были плоскими, но от этого не менее четкими и говорили о силе и гибкости.
Да, если сравнивать с моими братцами… Все равно что кузнечный молот сравнить с драгоценным боевым оружием особой закалки.
Своевременно напавший на меня ступор не позволил опозориться и облизнуться на такую красоту, которая, к тому же, была непозволительно близко, только руку протяни. Я просто молчала и таращилась, не в силах вымолвить ни слова. Тишину нарушил голос Конрада:
— Прости.
Что? Прости? Мужчина оказывается со мной в одной постели и вместо признания в любви такое мне говорит?! Он совсем спятил или это я с ума сошла?
От возмущения я пришла в себя, снова получив власть над собственным телом. Это за что он прощение просит?! Если сейчас скажет, что он тут по ошибке или зашел по делам, а пуще того попробует намекнуть, что я его не так поняла, убью гада на месте. Хотя, учитывая, что он ас в области защиты, убиться придется мне. Веником.
Я села и каким‑то чудом отодвинулась от Конрада на другой край кровати, радуясь, что она у меня широченная. Пытаясь успокоиться, тяжело задышала и обвела взглядом комнату. Наступил очередной шок.
Накануне я в кои‑то веки поленилась и не стала убирать вещи в шкаф перед сном. Мое „глициниевое“ платье так и осталось валяться на кресле. Рядом с ним на полу притулились мужские сапоги. Ладно, пусть. На столике валялись камзол, рубаха и бархатные штаны. Тоже ничего. Не в верхней же одежде лезть на простыни. Но поверх моего платья нагло раскинулись мужские подштанники!