Никто не жаловался, не увиливал от работы, не просил, чтоб его отпустили «в соседний колхоз» или «поддержали хлебом». Наоборот, теперь в присутствии Паши многие колхозники обращались к председателю Петру Веселому совсем за другим… за вином, которое, кстати говоря, колхоз стал изготовлять собственными силами. К одному фронтовой друг приехал в гости, другой собрался на свадьбу к родственнику.
К Паше подошла одна девушка, вся сияет, в лентах, нарядно одетая, и пригласила ее на свою свадьбу.
— Идет жизнь?
— А чего же ей останавливаться? Хорошо шагает, Прасковья Никитична!
Колхоз имени Мичурина выполнил свою первую заповедь — сдал сколько было положено хлеба государству, перевыполнил план осеннего сева, засыпал необходимые семенные фонды, выдал колхозникам на трудодень по пять килограммов хлеба.
И вот уже в зимнюю пору в гости к Паше из колхоза имени Мичурина приехали два старика, приехали, чтобы порадовать ее новыми добрыми вестями.
Первым вошел Степан Васильевич Олейников. Встретила его Ефимия Федоровна.
Старик неторопливо снял дубленую шубу, смахнул снег с сапог и медленно, вразвалку вошел в комнату. Подошел к стулу, осмотрел его и, как бы убеждаясь в его прочности, сел. Внимательно осмотрев все вокруг, спросил:
— А что, дочки твоей дома нету?
— Дома, дома! — откликнулась Паша, выходя из своей комнаты.
— Мы мимоходом к тебе, Паша, — сказал Степан Васильевич, как бы извиняясь за вторжение.
Опять раздались шаги, отворилась дверь: Ефимия Федоровна выбежала навстречу.
— Алексеич!
— Не ожидала? Мы к твоей Паше, поделиться пришли, о жизни поговорить. Давно собирались, да времечко-то как раз в обрез.
— Приятно слушать добрые вести, — с лаской в голосе сказала Ефимия Федоровна. — Может, чайку попьете, старики?
— Э, рановато, Федоровна, записывать нас в старики, — усмехнулся Никифор Алексеевич. — Мы такими делами ворочаем, что молодым за нами не угнаться.
— Эх вы, молодежь! — шутливо произнесла Ефимия Федоровна и заторопилась, чтобы вскипятить чай.
Тем временем гости-мичуринцы докладывали своему депутату о колхозных делах.
— Дела наши, Никитична, завидные, волнующие. Торопиться надо, ведь не два, а один век живет человек. А пока жив, надобно стараться все сделать, чтоб внуки и правнуки добрым словом тебя вспомнили. Во как, Никитична! — Никифор Алексеевич все больше и больше увлекался. — Еще поживем да и поработаем на счастье народное, потому что человек без труда страшнее любого зверя становится, вспомни нашего минулого лысого хлюста. Ох, и окрестила ж ты его имечком!
— Не позабыли? — засмеялась Паша.
— Такое помнится… Так вот, работаем мы, сил не жалеючи, а вон ребята, что с войны возвратились, ворчат. Мол, поработали деды на своем веку вдоволь, теперь и на покой им пора… Нешто это, Паша, справедливо? Нашему вот деду Охримычу девятый десяток пошел. Цельный год маялся на печи. Одолела его тоска, пришел на поклон в колхоз и говорит: «Нет сил моих более на печке лежать, все бока отлежал. Этак полежу — помру, а помирать неохота, на колхозной земле больно хорошо стало». И дали Охримычу должность, он нынче пасечником работает, первый ударник в колхозе. И Никитич наш нынче при должности и Лука. А Степан Василич? Этот в поле каждый раз, ему будто второй десяток только минул…
— Ты мое имя не тревожь! — обозлился Степан Васильевич. — Ты лучше про свои дела докладывай.
— Моих делов нету, есть общие, — горячо возразил ему Никифор Алексеевич.
— По-прежнему цапаетесь, молодежь? — поинтересовалась Ефимия Федоровна.
— Ну, как же можно мирно в нашем деле? Вроде скучновато, застой получается, — заметил Никифор Алексеевич и, подмигнув Степану Васильевичу, добродушно улыбнулся: — Друг друга пилим, но, между прочим, друзи — водой не разольешь. Рассуди, Паша. Я говорю Василичу: «Срамота одна — не иметь в колхозе сада. Живем будто в тундре какой, глядеть тоскливо». А он свое тянет: «Не нашего ума это дело. Не поспели мы с тобой, Никифор, так пусть молодые займутся яблонями». Оно верно, нам в эти годы фашистского разбоя не до яблонь было. А ныне? Какая тому помеха? Вот бы и развести сад для людства. Кое-как мы развертываемся, уже и множество ям накопали. А Василич наш хоть и серчает, а более всех старается в этом деле. Вот бы, Паша, достать бы нам такие саженцы, чтобы не мерзли.
— В том смысле, — подхватил Степан Васильевич, — чтоб мичуринские, морозостойкие… Ведь Иван Владимирович Мичурин всю жизнь отдавал народу. Потому и самые наилучшие сорта создал.
— Понятно, понятно, — охотно откликнулась Паша, — обещаю достать вам такие саженцы, мичуринские.
Никифор Алексеевич спросил, приедет ли Паша к ним еще денька на два до лета, и очень благодарил Пашу за то, что она так терпеливо выслушала их длинный разговор о садоводстве и о знаменитом Мичурине.
МАШИНЫ И ЛЮДИ
Проводив гостей, Паша направилась к центру деревни: ей нужно было повидаться с Антоном Дмитриевым.
Вечер, как это бывает зимой на Украине, был удивительно ясным, красочным, звездным. Покрытая серебристым снегом земля казалась тоже ясной и светлой.
В тишине Паша слышала только свои шаги. Но нет, она все время улавливала и еще какой-то звук. Издалека доносился ровный гул моторов. Да, в мастерской МТС проводили обкатку тракторов.
Вдруг впереди послышалась песня. Высокий голос выводил:
Где же это поют? Паша на мгновение остановилась, прислушалась. Неподалеку за домом играла гармонь.
Вот уже она идет мимо высокого забора, и за ним виден свет. Да, так и есть. У дома Елизаветы Челпановой стоят парни и девушки.
Паша замедлила шаги. Слышит, запевает учетчик тракторной бригады Александр Пефтиев. Все знакомы, все милы сердцу. Сейчас она подойдет к ним, и кто-нибудь из парней крикнет: «Шире круг! Бригадир женской — собственной персоной. А ну, давайте плясовую!»
И зальется гармонь, выйдет на середину парень, причмокнет губами, стукнет каблуками и пустится в пляс…
Весь день, с рассвета до позднего вечера, на морозе все эти парни и девчата расставляли в степи щиты, сооружали снежные «бастионы», чтобы, преградив путь ветру, утеплять озимые. Возили удобрения, ухаживали за скотом, работали на ремонте тракторов, комбайнов, прицепного инвентаря… Но вот окончился трудовой день, зажглось электричество, и парни и девушки вышли на улицу — петь и танцевать.
Те, кто любит жизнь, неразлучны с весельем. В Старо-Бешевской деревне умеют и работать и отдыхать.
Паша постучалась в дверь. Навстречу ей вышла высокая стройная женщина. Это была жена Антона Алексеевича Дмитриева, Мария Андреевна.
— А, Паша! Милости прошу…
Антон Алексеевич заметил, что она заставила себя долго ждать. Ужинать без нее не садились.
Хозяин вышел из-за стола, крепко пожал ей руку и почему-то покраснел.
Антон Алексеевич — давний друг Паши. Он один из старейших трактористов, а ныне — помощник бригадира тракторной бригады.
Детство у него было тяжелое. Десяти лет он нанялся подпаском к кулаку Панюшкину, к тому самому, у которого работала Паша. В 1929 году Антон вступил в колхоз. А спустя год стал учиться на тракториста. Ему было тогда девятнадцать лет. Учеба шла у него туго, даже весьма туго, но он был необыкновенно любознательным и трудолюбивым человеком, и после трудового дня в поле он много вечеров — то с Пашей, то со старшим механиком МТС, а потом и сам — изучал устройство трактора. Иногда засиживался в мастерской до утра, следил за ремонтом и, случалось, краснея, показывал детали собственного изготовления.
Не подумайте, что Антон Дмитриев такой стеснительный, что только умеет краснеть. Нет, он резко меняется и гневно обрушивается на тех, кто, по его мнению, действует неправильно. В такие 'моменты добродушное выражение пропадает с его лица, и наружу прорывается его страстный гнев.