Савин виновато улыбнулся и пошел в мастерскую. Под вечер, после крупного скандального разговора с Цимидановым, Дмитриев ушел из МТС. Шагал медленно, тяжело, на душе было тоскливо.
Вокруг него разносились звуки идущей весны. С шумом и ревом неслись могучие потоки воды, устремляясь в Кальмиус. Где-то впереди садились на поля жаворонки, прилетевшие из далеких теплых мест.
«Вот она, ранняя дружная весна… — мучительно думал Дмитриев, — а совесть моя перед нею не чиста. На сердце будто камень лежит. Скоро выезжать в поле, а у нас такая неуправка с тракторами. Савин, тот вовсе проваливает ремонт. Говорит, не его вина. А чья же? Где же и мои глаза были? Мог же я помочь ему? Почему вовремя не вмешался? Щадил самолюбие его… А самолюбие всей бригады? Некоторые именитые специалисты начали большой спор. Доказывают, что для обкатки трактора не нужны просторы. Мол, выдумывать тут нечего, существует специально сконструированный стенд на двух кронштейнах. Вот на нем и приводите в движение рабочие органы трактора, ведите обкатку на первой, второй, третьей передачах. А Паша? Она другого мнения. Она доказывает свое, добытое из многолетней практики. От стендовой обкатки и она не отказывается. Это так называемая первая стадия опробования ходовых органов трактора. Но вторая стадия, наиболее трудная, ответственная, — это проверка трактора, вышедшего из капитального ремонта в. полевых условиях. И она права. Она сознательно усложнила процесс обкатки, но это усложнение обеспечит хорошую работу трактора на пахоте и севе. Все это так, но пока тяжеловато нести эту ношу. А нести надо…»
Если что-нибудь и пугало Антона Дмитриева, то не дополнительная нагрузка, которую взвалил на его плечи бригадир трактористов, требуя полевой обкатки трактора, а сознание ответственности за своевременный выезд в поле.
Антон свернул на шоссе и вышел к знакомому одноэтажному дому, где жила Ангелина. «Может, заглянуть на огонек? Или не тревожить? Пусть лучше проведет время с семьей». И все же Дмитриев постучался. Он поднялся по ступенькам лестницы и прислушался. В доме было шумно. Кто-то играл на пианино. Наверно, Светлана, а может быть, Сталинка?
Еще в сенях Антон услышал голос. Ефимии Федоровны, и добрая улыбка скользнула по его утомленному лицу. Он опять постучал. Ефимия Федоровна, набросив на плечи шаль, поспешила навстречу.
— По стуку узнаю, что ты сегодня злой! Да и шагаешь тяжело.
— На то есть особая причина, Федоровна.
— Работаешь много? — Она дружелюбно посмотрела на него.
— Пока без пользы для ранней весны.
— Э, да ты, право, Антоша, не в духе.
— Выдохся… — упавшим голосом сказал он.
— Не узнаю тебя. Не на должном уровне у тебя морально-политическое состояние. — Ефимия Федоровна так неожиданно ввернула слова, позаимствованные ею в кружке текущей политики, что Антон не удержался и рассмеялся.
— Ну, это, Федоровна, уже из политграмоты.
— Не скрываю, взяла оттуда.
Она пригласила Антона снять свою кацавейку и сесть ужинать. Он стал отнекиваться, но в эту минуту из соседней комнаты вышла Паша и сразу начала «допрос»:
— Илья выводил трактор на обкатку?
— Да, так, как ты наказала, — неторопливо ответил Антон, — но удача не сопутствовала. Надо заново кое-что перебрать; проверить коробку передач, задний мост и ходовую часть.
Этот ответ означал, что Савин опять поставил их бригаду под удар. Паша задумалась. Как странно, она верила, что все будет хорошо, а теперь, видно, надо вновь исправлять недостатки ремонта. А время идет, и солнце пригревает, и земля раскрывается.
— Да, видно, мы оплошали несколько, — согласился Антон, не решаясь, однако, тут же вводить Пашу в курс всех дел с деталями. — Уверен, что ты на днях получишь добрые вести и о делах Савина. Он по-прежнему грозится обогнать Челпанову и заявил, что не покинет эмтээс, пока у него трактор не будет в полном порядке.
Ясно было, что надо приналечь на подготовку к весне. Иначе прямая погибель.
Дмитриев понял состояние Паши.
— Боишься, как бы тот самый Гиталов из Мало-Помошнянской эмтээс не выдвинулся вперед?
— А почему же не бояться, — не стесняясь, сказала она. — С таким, как Гиталов, шутить опасно. Он человек геройского склада, с характером.
— Как у тебя, — бросил Антон.
— Сильнее! Куда сильнее.
Наконец она вспомнила, что Антон ничего не ест, и придвинула ему масло, хлеб, чай.
— Да, а насчет того, какой Александр Гиталов, так ты лучше всего порасспроси у Никиты Сергеевича Хрущева. Никита Сергеевич у него не раз бывал и говорит о нем как о первоклассном трактористе.
Антон собрался уже уходить, вышел из-за стола, но не успел накинуть на себя фуфайку, как вошла Елизавета Челпанова.
— Оказывается, есть еще более поздние гости, чем я, — улыбнулся Антон.
На самом деле Челпанова пришла прямо из мастерских. До позднего вечера она возилась с ремонтом, приспосабливала к колеснику уширитель и дополнительные шпоры.
Паша похвалила ее за такую настойчивость. Эти меры помогут удержать влагу.
Ефимия Федоровна с материнской ласковостью принялась обнимать Челпанову и тем вызвала ревность Антона.
— Эх, Федоровна, — в шутку проговорил он, — какая же несправедливость на белом свете! Меня встретили в штыки, даже урок политграмоты преподали, а Лизе почему-то особый почет!
— Завидки берут, а? — Паша похлопала его по плечу.
— Завидно… и обидно, — попытался оправдаться Антон, и ямочки в уголках его рта задрожали от улыбки.
— Да ты же сам давеча хвалил ее, — сказала Ефимия Федоровна. — Лиза — честь всей нашей бригады, ей и первый мой материнский поцелуй.
— Верно, мать, — сказала Паша, заканчивая спор.
А Ефимия Федоровна пообещала Антону прийти в МТС и лично поздравить его, когда последний трактор выйдет из ремонта.
Паша поинтересовалась тем, каковы дела у Савина. Челпанова отрицательно покачала головой.
— Ничего не говорит… молчит. Я хотела помочь ему, но он и близко к машине не подпускает. А знаешь, мне хочется еще сегодня пойти в мастерскую, чтобы все-таки выручить Илью.
— Тебе поспать надо.
— Это верно, а как же будет с Ильей?
Дмитриев улыбнулся.
— Не беспокойся, Лиза. Савин оснащен первоклассно. Думаю, старик «СТЗ-НАТИ» уже дрожит перед ним от страха и даже ходовые части в нем трясутся.
Вдруг Антон решительно поднялся.
— Впрочем, к Илье я пойду сам.
— И правда, Антон, — сказала Паша, — только по дороге загляни к нему домой, скажи жене и детям, чтоб не беспокоились.
Всякий раз, когда у Ангелиных дома собирались трактористы, разговор неизменно сводился к тому, что надо делать, чтоб сэкономить время на ремонте машин, как лучше готовить семена, точнее соблюдать агротехнические правила на севе, на подъеме паров, на взмете зяби, на обработке целинных и залежных земель. Здесь все было подчинено одному: не повторять старых ошибок, двигать свое хозяйство вперед.
Нередко на огонек заглядывали секретарь райкома партии Решетов, председатель райисполкома Брызгалов, директор МТС Цимиданов, председатель колхоза Коссе, бригадиры, звеньевые — и тогда эти «производственные совещания» затягивались до глубокой ночи.
Эти люди стали дорогими и близкими не только ей, бригадиру тракторной бригады, но и ее родителям.
Ефимия Федоровна переживала их радости, как свои личные, а их неудачи, как семейное горе.
Часто после таких встреч с руководителями районных организаций и с работниками колхоза Ефимия Федоровна, оставаясь наедине с Пашей, говорила: «А знаешь, доченька, умно вы сегодня спорили, правильно вопрос зацепили…» И по морщинистым щекам ее катились слезы. Она вспоминала прошлое, каторжную работу у помещика и сравнивала со светлой жизнью, которая наступила теперь. Когда Ефимия Федоровна была в Пашиных годах, она не чувствовала, что жизнь ее кому-нибудь нужна. Сейчас она видела, что она нужна многим, что все, о чем говорят и спорят ее близкие, ей по душе, и она всегда растроганно говорила: «Милые вы мои! Чай-то ведь давно остыл, а вы все еще не наговорились. Налью горяченького. крепенького, душистого…»