Да какой там — переменишься. Чем взрослее становился, тем прижимистее, цепче. Откуда и жадность взялась. Прокопий, тот отцу добычу полностью отдавал. Сашка — нет. Он себе на уме. Несколько шкурок обязательно припрячет, тайком сдаст заготовителям. Всего на год старше брата, а имел собственные деньги, прятал их в тайге. Боялся: дома найдут, отнимут.
Занемог как-то отец. Насилу из тайги привели. Весь так и горел, удары сердца еле прощупывались под рубахой. Положили на койку, стояли рядышком. Как быть? Прокопий, тот сразу: «Давай, батя, я в Ключи сплаваю за доктором».
Отец рассоветовал.
«Не надо, Прокопьюшка, пока ездишь, так помру. Чую, недолго мне осталось. Побудь со мной».
К утру отец умер. Перед смертью дара речи лишился. Лежит, на сыновей смотрит, а сказать им ничего не может. Смерть у изголовья стояла, ждала своего часа, а он все мучался. Не хотел умирать бессловесно, без наказов сыновьям. И все на Сашку смотрел. Что он ему хотел сказать? Теперь уже никто не узнает.
Похоронили отца рядом с матерью на косогоре, откуда озеро просматривается, стали жить вдвоем. Сашка сразу переменился. Командовал братом, себя считал наследником, хозяином. Намекал: «Ты-де, брательник, как дальше думаешь? Ежели жениться, куда бабу привезешь? Здесь нам тесно будет. В одной берлоге два медведя не живут».
Обиделся Прокопий. Оставил Сашке все отцовское добро, уехал в Полуденное. Валил лес в леспромхозе, женился, сына нажил. Только с женой не повезло. Умерла, едва Ивану два года стукнуло. Всяко бывало Прокопию: и хорошо, и плохо, но к брату больше — ни ногой. Даже на свадьбу не приехал, когда Сашка привез из Ключей Раю.
Как началась война, Прокопий увез сына в Ключи, в дом малютки, а сам добровольцем, без повестки — в военкомат. С войны Прокопий не вернулся. А Ванька окончил техникум в города, не забыл родных мест, прикатил. Отец ему по младенчеству ничего не мог рассказать о кровной обиде, так другие, наверное, постарались, а может, обида с кровью передалась. И тоже, как отец ни ногой к Клубкову, только по служебной надобности. Да и не Клубков теперь Иван, а Рытов. Забрал его из дома малютки старик Рытов, бывший начальник Прокопия. Усыновил.
Так что стаи не получается. Зря, наверное, выжил брата из дому. Жадность разум затмила…
Вздохнул Александр Тихонович протяжно, прикоснулся пальцами к ноге, помял край раны — отдалось внутренней тупой болью. Ох, как не хотелось ему сегодня идти за рыбой. Будто что чувствовал, будто кто за спиной стоял, нашептывал: «Не ходи, Тихонович, не ходи, день неладный, затаенный».
Ворона тоже не зря каркала. Все указывало на неблагополучный день, сама тайга, взрастившая его, подавала знаки. Не послушал. Страх же и погнал. Боялся, не успеет запасти рыбы для нужных людей.
Глаза заволоклись слезами и злостью.
Небо над головой остывало. Кроны деревьев высветлились вечерним солнцем. Домой надо, к жене. Она травы знает, мазь какую-нибудь приготовит. Он осторожно вытянул конец штанины, оголил ногу. Коленная чашечка посинела, опухла. Возле рваной ранки запеклась кровь.
Скинул телогрейку, оторвал рукав исподней рубахи, чистым местом приложил к ране, перевязал некрепко. Подумал, что надо бы костыли вырубить. Иначе — не дойти до дому.
— Вот как оно, Соболь, — проговорил Александр Тихонович, кривясь от боли. — Отходил свое, однако. Чую, а душа моя чутче звериной.
Соболь, облизываясь, глядел на хозяине.
— А-а, жрать хочешь…
Открыл рюкзак, вытряс мешок с рыбой. Полоснул по боку ножом, откатил собаке расползшийся мешок с потускневшей рыбой. Сморщился:
— Ешь, теперь не утащу, хромоногйй-то. Сколь съешь, остальное птицы, звери подберут. Покормили они меня, теперь я их… — чертыхнулся. Не накаркать бы.
Лежа на боку, Александр Тихонович смотрел и слушал, как хрустит Соболь свежей рыбой, и самому есть захотелось. Пожалел теперь, что скормил собаке весь хлеб и мясо. Утром не позавтракал, на реке кусок в горло не лез. Думал до дому додюжить, а прогадал. Да еще ползти сколько. А где силы взять? Теперь хоть сам гложи сырого хариуса. Тошнотно, поди, выворотит с сырого-то.
Он проглотил горькую слюну, потянулся к рыбине. Повертел в руках. Эх, копчененькую бы или, на худой конец, — вяленую. Вздохнул, соскоблил ножом со спины и боков синеватую чешую, вонзил зубы в солоноватую мякоть.
Пожевал-пожевал, а проглотить не смог. Душа не принимала. Выплюнул. Сорвал веточку черники, поймал губами черную, с сизым налетом, ягоду. Свежо стало во рту.
«Ванька-то узнает, позлорадствует. Вот-де, пугал жареным рябком, а самого же и клюнул. В то самое место…» — В душе разлилась вдруг давно накопленная ненависть к племяннику, ко всему заповеднику, отнявшим спокойную жизнь, по воле которых он вором крадется по своей тайге, где добывал зверя его отец и он сам. Все отнял заповедник, теперь хочет лишить самого кровного — дома.