Отплыли от Полуденного. Ларион достал из шкафчика бутылку, стаканы, разлить хотел, да спохватился:
«Как же мы без закуски-то? Подержи штурвал, я на камбузе чего-нибудь сварганю…».
Взвизгнул поросенок в мешке, которого Кугушев оставил на палубе. Сначала значения этому не придал, а когда дошло до него, и он, бросив штурвал, побежал на корму, где был камбуз, Ларион уже смолил поросенка на керогазе.
«Ты че же делаешь, змей!» — не своим голосом кричал Кугушев, плача мелкими злыми слезами, виня не столько шалопутного моториста, сколько себя.
Так и съели поросенка, не доехав до кордона. Вспомнил Гаврила Афанасьевич Лариона, помянул нехорошим словом, вздохнул, копаясь в памяти.
В конце двора, огороженного жердяным заплотом, что-то звякнуло, потом еще. Звук казался знакомым. Так звякала собачья алюминиевая чашка, когда ее вылизывали.
— Ты ли, че ли? — спросил Гаврила Афанасьевич, вглядываясь в голубой мрак двора. Он различил легкую тень, которая мельтешила у забора, елозила донышком алюминиевой чашки по камням. Слышалось осторожное чавканье.
Догадался старик, что это пришел волк и доедает хлебные корки, которые днем побросали в чашку и залили супом.
«Старость, видно, и волку не в радость, — думал сочувственно. — Шастал по тайге, шастал, а без зубов-то не шибко кого добудешь».
Жалко стало зверя, который, как и он, был в свое время молодым и сильным, а теперь одряхлел, ноги едва носят. Может быть, помирать ему пора, но не помирается, брюхо все еще пищи просит, а добывать ее труднее день ото дня, вот и вылизывает собачью чашку.
Волк закончил свое дело, лениво встряхнулся, звучно облизываясь, сделал к крыльцу несколько шагов, потянулся на лапах, с хрустом разминая кости, сел.
— Ну че? — засмеялся тихонько Кугушев. — Оно и можно жить, а? Сиди, сиди… Вдвоем-то нам и веселее.
Длинную жизнь одолел Гаврила Афанасьевич. Давно мог уйти на пенсию, но не ушел, потому что не представлял себя без кордона, без тайги. Перевал остался позади, наверно, недалеко осталось идти. Силы пока есть — идет. Из всех же картинок, виденных за долгий путь, почему-то вспоминаются только военные, партизанские, будто лишь из этого вся жизнь состояла.
Взвод, в котором он воевал, попал в окружение, слился с партизанами в белорусских лесах, там и бил фашистов Гаврила Афанасьевич. Вот это запомнилось крепко. Все же остальное: и раннее детство, которое к старости вдруг особенно ясно проявляется в памяти, и юность, и зрелые, послевоенные годы, хотя тоже помнятся, но не такие дорогие и как бы стоят в сторонке, не затеняют самого главного жизненного отрезка.
Гаврила Афанасьевич, бывало, выпьет с мужиками и начинает про свою партизанскую жизнь, про то, как немецкого офицера, «языка», в лес на горбу тащил, про другие свои подвиги рассказывал, перемешивая то, что было и чего не было. Кто верит ему, поддакивает, а иной заметит, что не все гладко складывалось: и сами в плен попадали, и отступали, и в окружении бывали. «Оно, конечно, — скажет Кугушев. — Всяко бывало, но ведь побили мы их».
Очень обрадовался Кугушев директорскому сообщению, что к нему на охоту приедет уважаемый человек, ветеран войны. Растревожилась душа старого солдата. Сами по себе стали припоминаться имена товарищей и командиров, с которыми шел по войне, названия населенных пунктов, им и товарищами освобожденных.
Вспомнился вдруг сын, белоголовый рослый Николай, черты лица которого давно забыл, помнил лишь имя. Подумал, что если бы Николай вернулся с фронта, то был бы уже пожилым мужиком. Пожилым его представить не мог и вздохнул.
Поежился. Зябко стало в исподнем белье. Видно, роса упала. Пошел в дом.
Волк ушел только утром, когда старик собрался проверять сети, А когда солнышко выползло из-за гор и вода заблестела битым стеклом, к кордону причалил «Дозор».
Первыми спрыгнули на берег Иван и Артем. Потом Глухов. Следом на трап ступил высокий пожилой мужчина в долгополом зеленом дождевике.
Дмитрий Иванович, в легком плаще, накинутом на серый костюм, в начищенных ботинках, стоя у самой воды, с готовностью протягивал руку. Мужчина отмахнулся от протянутой руки, сошел самостоятельно. Небрежно поправил седые волосы, с интересом оглядывал окрестности: дом на берегу, приземистую баньку, сарай с покосившейся крышей, огород с желтыми шляпками подсолнухов.
Все ему тут понравилось. И местность, и сам хозяин, растроганный приездом гостя.