— Я адрес не спрашивал.
— Зря, зря… — Вася вздохнул, оглядывал комнату. Задержал взгляд на спящем в горнице Альке, обернулся к Ивану.
— Зарегистрировать надо было. Это же нарезное оружие. Кто же его так держит.
— Не до нее мне. Без тозовки не знаешь, куда деваться. Стоит в кладовке, черт с ней. Сто лет она стой там.
— Эх, Ваня, ядрена кость… Пропадешь ни за что.
— Так уж и пропаду? — улыбнулся Иван обескровленными губами. — Не посадят же за это.
— Посадить не посадят. А неприятности будут. Кое-кто уже злорадствует.
— Кто же это? — спросил Иван, и вдруг догадка кольнула под сердце. Вспомнил инструктора, которого летом прогнал из заповедника. И как вошли боль и нехорошее предчувствие, так уже не выходили.
— Плохо дело, ядрена кость. Здорово один чинуша на тебя сердитый. Только я это от себя. Ты уж никому. Ладно?
Иван взял стакан, стоя хлебнул горячего чаю, но чай в глотку не лез. Только теперь понял, как круто все может обернуться.
— Слышь, — Вася прокашлялся, — донос-то про тозовку давно поступил, да только теперь почему-то спохватились. А тот инструктор, которого ты прогнал, вашему директору дружок. Знаешь, поди?
— А, пускай… — нисколько не удивился Иван.
Вася поднялся, переминался с ноги на ногу. Маленький, щуплый, с каким-то беззащитно-детским затылком, а власть, сила. Посмотрел на мелкокалиберку.
— Ты ее не обтирай. Пусть в пыли так и будет. Видно, что не пользовался. В стволе, поди, паутина.
— Больше года в кладовке стояла. Я уж забыл про нее.
— Ладно, готовься, утром зайду.
— Постой, Вася, у директора ты был?
— А как же. Положено.
— Ну и что он?
— Непонятный у вас Глухов мужик, ядрена кость. Он вроде бы и без меня все хорошо знает. Кажись, даже рад. Я ему так и так: вы, мол, Дмитрий Иванович, напишите добрую характеристику на лесничего. Пригодится, мол. А он аж позеленел: «Какую я на него характеристику добрую напишу, если он расплодил браконьеров, вместо охраны черт-те чем занимается. Всю поскотину засадил мусором, коней пасти негде. Теперь надо людей посылать, раскорчевывать да разгораживать». Слышь, тебя в леспромхоз звали, говорят?
— Звали.
— Ну, а че не шел?
— Слушай, Вася, — напрягся Иван, — ты на чем приехал?
— На моторке.
— Ночевать тут собрался?
— В гостинице пересплю. У тебя нельзя. Сам знаешь.
— Да я не о том. Поехали сейчас.
— Куда на ночь-то? — удивился Вася.
— Поехали, озеро чистое. А то с утра дунет, будем тут сидеть.
— Что так торопишься?
— Уж лучше — сразу.
— Смотри, мне все равно.
Иван разбудил Альку, стал одевать его.
— К маме? — обрадовался сын.
— Нет, не к маме…
Надел на сына пальтишко и только заметил — поистрепалось, локотки облохматились за прошлую зиму. И когда уже шел с Алькой по берегу, думал, что вот так, наверное, увозил его отец в Ключи, когда уходил на фронт. Только тогда было утро, а сейчас вечер.
Молча отчалили, поплыли. Вася беспокойно ерзал на своем сиденье, хмурился и, когда потерялось вдали Полуденное, вдруг заглушил мотор.
— Ты чего? — спросил Иван, прижимая к груди спящего сына.
Вася потянулся за винтовкой, подержал ее в руках, пробуя, прикладиста ли, и резко бросил за борт.
Всплеснуло. Оба смотрели, как пошли круги, как исчезли.
— Не нашел я у тебя никакой тозовки, — оказал Вася и улыбнулся как-то по-детски. — Ее вообще у тебя не было. Понял? Кто сомневается, пусть ищет. Глубина здесь какая?
— Метров двести.
— Вот и порядок. И — молчи.
— Зря ты это, — вздохнул Иван. — Я так не люблю.
— Ничего не зря. Они тебя сожрать хотят, а мы не дадим. Ты человек нужный заповеднику, ядрена кость. Подавятся они тобой.
— Кто это «мы»?
— Мы, и все, понимай, как хочешь.
— А теперь мне куда? — после некоторого молчания спросил Иван.
— Поехали в Ключи, раз уж я тебя забрал, — пошутил Вася. — Там переночуешь и вернешься. Директор что спросит, скажи, все в норме. Ошибка, мол, вышла. А я у себя скажу, что клевета, ничего не обнаружил.
Вася глубже надвинул фуражку и взялся за стартер.
26
Артем проснулся с ясным ощущением, что в природе произошло какое-то важное изменение. Он пока не знал, какое, но перемену погоды чувствовал, еще лежа в постели.
Он вскочил с кровати, сунул ноги в тапочки, сшитые из выпрошенного у Ивана клока медвежьей шкуры, и выскочил за дверь. Его встретила резкая прохлада, так не идущая к ясному, чуть подсиненному небу. На затененных березой досках крыльца сахарился иней. Был он необычайно чист и нежен, манил прикоснуться рукой к его холодной, непрочной плоти.