— Надо было не вывозить ее ночами за облака.
— Мне не такие умные пишут указы. Бабоньки, чего развесили уши, безобразие слушая? В воду! — шикнул руками на женщин.
— Нет, голубок, они в воду не полезут! — отрезал Бессмертный.
— А кто же полезет!? Может, мне прикажешь? — в глубине глазниц Безбородько задымились тени.
— И прикажу! Ну-ка, лезь! — шагнул к нему Марко, а женщины испуганно ахнули.
— Я!? — позеленел от злости Безбородько. — Ты обезумел или забылся, с кем говоришь!?
— Лезь, жаба! И не раздумывая! — в глазах его уже кипел мрак.
— Марко, приди в себя! — уже перепугался Безбородько, поняв, что это не шутки. Под кожу, прямо в кровь, кто-то бросил ему горсть мурашек, и они, разъедая смелость, горячо побежала по всем жилам. Оступаясь, он спиной подался к коню.
— Я что сказал!? — Марко дрожащей рукой вынул из кармана пистолет. Черное отверстие его выбило из Безбородько последние капли смелости, а вместо них отравляла кровь едкая мошкара.
— Не шути, Марко, — завопил дурным голосом, а растопыренная пятерня его повисла в воздухе, не дотянувшись до повода.
— Лезешь? Раз… Два…
Марко сейчас имел такой бешеный вид, что Безбородько, уже притершийся спиной к коню, поднял руки вверх и испуганно воскликнул:
— Сдаюсь, то есть лезу… Но это насилие над председателем. Запомни, — жалкий в своем падении, он как не своими ногами подошел к воде и, когда в ней увидел себя плененным с поднятыми руками, снова ужаснулся, скособочился и попросил Марка: — Ты пристыдил и осрамил меня. Так, может, по-доброму на этом и кончим комедию.
— Она только начинается. Топай!
— Марко, зачем же нам судиться?
— Ты еще и о судах не забыл? Так я тебе сейчас буду судьей! Ольга, подавай своему председателю лопату. Причем самую увесистую. Силы у него, как у бугая.
Девушка, смутившись, выполнила приказ. Безбородько брал эту лопату как гадину. Он еще надеялся, что Марко опомнится и не принудит его прикапывать коноплю. Но и это ожидание развеялось, когда ему подали первые мандели. Он утопил их в воду, приколол кольями и начал срывать со дна болотную землю. А вода уже делала свое дело: хлюпала в сапогах, огнем обжигала бедра, каплями вспухала под ресницами и щемила слезами стыда и злости. Хоть бы никто не увидел их. Нагнувшись, он украдкой вытер глаза, а сам придумывал самую страшную кару для своего обидчика.
«Зажили твои язвы на ноге, так новые наберутся по всему телу. Уж я постелю тебе дорожку к дому с железными решетками». Чувство мести начало побеждать стыд, лишь не могло одолеть противного холода. И только теперь он подумал, что лучше было бы мочить коноплю в ямах. Почему это раньше ему не пришло на ум?
— Марко, брось эти шутки, потому что пропаду, — опираясь на лопату, обернулся к Бессмертному, но избегал его взгляда.
— Уже наработался? — злопыхательское удивление искривило губы Марка. — Отстоишь в воде вдвое дольше, чем должны были отстоять женщины.
— Почему же вдвое?
— Потому что тебе не надо рожать детей! — непримиримо взглянул на Безбородько и услышал, как кто-то из женщин вздохнул.
Это была Мавра. При последних словах Марка в ее диковатых голубых глазах встрепенулся серый страх.
У плотины забухали копыта. Тодох Мамура, держа возле груди, словно дитя, четвертину с самогоном, молодцевато подъезжал к женщинам.
— Вот она, веселуха! — радостно воскликнул и осекся. Четвертина выскользнула из его рук, упала на землю, но он и не посмотрел на нее, прикипев испуганным взглядом к фигуре своего начальника, который с лопатой в руках наклонялся над манделями. Тодох даже глаза закрыл и покрутил головой, отгоняя от себя, как ему казалось, сатанинское наваждение. Но Безбородько на самом деле стоял в воде.
— Ой-ой, что здесь произошло? — шепотом, ни к кому не обращаясь, спросил Мамура.
— Может, поможешь председателю? — отозвалась Варка Трымайвода. Она подняла четвертину, всунула в руки Мамуре. — Угости своего кормильца.
Тодох боязливо посмотрел на Марка, прибедняясь, согнулся в три погибели:
— Можно хоть одной рюмочкой помочь, чтобы кровь не застоялась?
— Помогай!
Мамура выхватил из кармана стограммовую рюмку, налил ее до краев и бережно понес председателю, демонстрируя ему глазами и всей фигурой свою льстивую преданность и сочувствие. Безбородько одним духом перекинул рюмку.
Завхоз подошел к Марку и шепотом заговорил:
— Ведь так и пропадет человек, у него же партизанская ревматизма, у него же жена. Зачем же нам калечить друг друга? Вы соседствовали когда-то, и ваши родители соседствовали. Чего на веку ни бывает: поскандалили, но сразу помирились.