Это сразу понравилось и Мирону, и Насти; они, как по команде, выпрямились, отерли сажу с лиц, вздохнули.
— Кормила же, выхаживала своего Аристократа, как ребенка, каждый день надрывалась над казанами, молочком забеливала еду, а кто-то пожрет мою работу, — завопила Настя на весь огород.
— Цыц, потому что люди услышат, — крикнул на нее Мирон.
— Или так, или сяк — все равно услышат. Эх, Антон, Антон, не повезло нам с тобой.
— Еще повезет. Марко — птица перелетная: если не полетит вверх, то сами снимем вниз с гнезда. Откармливается! Только глаза не надо с него спускать. Где-то что-то — и пусть бумажка летит и в район, и в область, и еще выше.
— Летели же твои бумажки о том купании, а что помогло? — отрезала Настя.
— Не паникуй, — успокоил ее Мирон. — Ты еще не знаешь, какую силу имеет бумага. Она все терпит, но и все может.
— Это правильно, — согласился Безбородько и обеими руками потрогал кабана. — Хороший! Вы же хоть нутряное сало себе заберите…
XXVII
Он проснулся, когда ночь возле окошек еще не встречалась с предрассветными красками. Во сне к нему выразительно приходили какие-то хозяйственные планы, заботы, что-то такое нужно было, но что — теперь никак не мог вспомнить. Не досада ли? Тихонько напевая «Ой не знав козак, та й не знав Супрун, як славоньки зажити…», он умывается и сначала не может догадаться, почему при всех хлопотах у него радостно на душе. Ага, это, вероятно, потому, что в районе дают наряд на шестьсот кубометров леса. А может, оттого, что сегодня начнут сеять ячмень? Таки нет на свете лучшего дела, как сеять — или зерно, или добро.
На постели, снимая полосатую дерюгу, зашевелился Федько, вот он привстает на локте и изумленно и радостно спрашивает:
— Вы уже поете?
— Мурлычу, Федя. А ты почему не спишь?
— Потому что радуюсь.
— Чему же ты радуешься? Что вчера тройку схватил?
— Да нет, — надул мальчишка губы. — Это же тройка не по правилу…
— Как не по правилу? Выкручиваешься? — неодобрительно взглянул на мальчишку.
— Я, Марко Трофимович, чуть ли не первым решил задачку, ну, и дал ее списать. Но за это надо снижать один, а не два балла. Ведь так по правилу?
— Я, Федя, в таких правилах не разбираюсь, тут лучше посоветуйся с Григорием Стратоновичем.
— Зачем? — снова надул губы Федько. — И так переживу, где мое ни пропадало.
— А чего ты радуешься?
— Что вы стали председателем. Теперь заживем! — уверенно сказал паренек, а Марко рассмеялся.
— Как же мы заживем?
— А это вы лучше знаете, — благоразумно ответил и начал одеваться.
— Поспи еще, Федя.
— За спання не купишь коня. Я хочу немного пройтись с вами.
— Ну, спасибо за поддержку, — серьезно ответил Марко, а паренек недоверчиво посмотрел, не насмехаются ли над ним, потом успокоился.
— Если надо, я всегда помогу вам, у меня же ноги знаете какие…
— Вот и остри их к Ольге Бойчук, чтобы она собирала на разговор всех свекловодов и кукурузоводов. И к Галине Кушниренко сбегай — пусть смотается на маслозавод за перегоном для поросят.
— А будто дадут? — удивился Федько.
— Дадут.
— Навряд. У Безбородько с этим делом ничего не получалось.
— И откуда, Федя, ты все знаешь?
— А как иначе, в селе жить — и ничего обо всем не знать!
Рассвет уже вырвался из объятий ночи, когда Марко подходил к коровнику. На восходе сразу каким-то волшебным взмахом размашисто вырисовалась солнечная корона, и несколько тучек стали украшением в ее лучах. Марко слегка нажал плечом на ворота, вошел в коровник. Привыкая к темноте, он остановился и неожиданно услышал тихий мучительный стон; на него мычанием отозвалась невидимая корова, а стон повторился и перешел во всхлипывания.
Пораженный Марко быстро пошагал к перегородке для доярок. Когда он отворил легкие двери из тесины, из-за крохотного столика, вздрогнув, испуганно встала София Кушниренко, она согнутой в локте рукой провела по глазам и уже старалась улыбнуться.
— Что с вами, тетка София? — пристально посмотрел на преждевременно состарившееся лицо с по-детски ясными глазами.
— Ничего, ничего, Марко Трофимович… — застывает на устах жалостная улыбка.
— Как же ничего? Не кройтесь, говорите.
— Зачем оно тебе? — запечалилась вдова. — То — бабское, негоже тебе и слушать.
— Я теперь даже бабское должен знать — вы для чего-то вчера поднимали за меня руку. Несчастье какое-то у вас?
— Ну да, потому что счастье мне досталось такое, как тому нищему мужику, которому приснился хороший обед. И он улыбнулся во сне, а в это время шло счастье, увидело, что косарь смеется, — и обошло его.