Константин расстегнyл рyбашкy и повесил ее на один из стyльев.
— Да, все было именно так.
— Когда я пришла домой, то yжасно злилась. А потом поняла, что не то чтобы злюсь…
Он тоже подошел к зеркалy и, встав y нее за спиной, принял выжидательнyю позy.
— Не то чтобы злишься, но?
— Я разделась, приняла дyш, легла в кровать, почитала перед сном и выключила свет, но заснyть y меня не полyчалось. Тогда я взяла телефон и стала просматривать фотографии, которые сделала в парке. И там была одна фотография, где ты лежишь под деревом и смеешься. Я подyмала, что y меня мало фотографий, где ты смеешься. У тебя меняется лицо, и глаза дрyгие. И y тебя замечательная yлыбка. Я подyмала о том, что никогда тебе об этом не говорила. И еще я подyмала о том, что если бы ты в тот момент был рядом со мной…
Марика замолчала и сморщила нос.
— И чем же тогда занялась приличная леди? — полюбопытствовал Константин.
— А вот это ты можешь додyмать сам. Это самая интересная часть истории.
— Ты решила, что можно лечь попозже, и посмотрела эротический фильм?
— Нет.
— Ты решила прочитать пару особенно откровенных отрывков из «Жюстины»?
— Нет.
— Тогда это было что-то совсем неприличное. Что-то, что вряд ли можно обсуждать с дамой.
Марика подхватила ногтем цепочку его медальона и посмотрела ему в глаза.
— Ты прав. И, если бы ты в тот момент был рядом со мной, то я бы тебя изнасиловала. У меня бы получилось.
— Не сомневаюсь. Значит, в то время, когда я спал, как убитый, после рабочего дня и нескольких часов за рулем, ты спокойно лежала в кровати и мечтала о том, что ты меня изнасилуешь?
— Не совсем спокойно, но я мечтала именно об этом.
Марика повернулась к нему спиной и снова подошла к зеркалу.
— Хочу бутылку самого дорогого шампанского, которое только тут есть, — объявила она.
— Ты знаешь, как я отношусь к шампанскому. Но, если ты хочешь, мы закажем хоть две. Только помни о том, что завтра у нас самолет, а послезавтра мы должны быть на работе.
— Знаешь, как это звучит? Решили провести три дня за границей, между делом расписались, а потом снова вернулись к обычной жизни. Ну, ты мне поможешь? Или я так и останусь одетой?
…Если бы у Константина спросили, каким образом Марике удалось так быстро завладеть его сердцем, он ответил бы, не думая дважды: в ней есть то, что он до сих пор не разгадал. Какие бы тайны ни хранили все женщины до нее, тайны эти рано или поздно либо становились понятными, либо теряли свою притягательность — зачастую от того, что женщины уделяли им слишком много внимания. Он чувствовал потерю интереса с первых же секунд, и после этого отношения не имели смысла. Тайна Марики была другой. Она ничего не скрывала, была естественной, но это таинственное что-то сопровождало ее везде и всегда. Оно было в ней, когда она сидела за компьютером и, заглядывая в книги, писала очередную страницу диссертации, а потом брала простой карандаш и делала пометки на полях уже распечатанных листов, рассеянно потирая карандашом висок. Когда она размешивала сахар в кофе, сидя на кухне с утра. Когда она вечером расчесывала волосы перед зеркалом, изучая отражение и размышляя о своем. Константин был уверен, что до него не один мужчина пытался разгадать эту загадку, но не смог. Может быть, потому, что в какой-то момент желание обладать человеком полностью и знать его до конца брало верх над поклонением чему-то, о чем ты не имеешь никакого понятия.
Много раз ему казалось, что еще немного — и он приблизится к сути этой загадки. Но она каждый раз поворачивалась к нему другой стороной, открывая новые грани. Он пытался понять ее, дать ей имя или же просто определить, как он к ней относится. Иногда загадка восхищала его, иногда злила, иногда раздражала, но никогда не оставляла равнодушным. Фраза «мне до сих пор нравится твоя ложь», которую он написал на посланной Марике открытке незадолго после развода, относилась не к ее лжи (теперь он сомневался, была ли она, эта ложь, или являлась плодом его воображения и расшатавшихся нервов). То была очередная попытка принять тот факт, что существуют загадки без отгадок. Что он чувствовал тогда, кроме бесконечной тоски, отчаяния, одиночества и разочарования в себе? Он пытался высказать словами то, что не мог сформулировать даже для себя — о том, чтобы объяснить кому-то другому, не могло быть и речи. Марика поняла короткое предложение в открытке по-своему. Если бы он не написал этого предложения, как повернулась бы их жизнь? Не было бы этих семи лет, которые показались ему вечностью, и за то, чтобы перечеркнуть которые, он отдал бы многое?