… — Он сириец? — полюбопытствовала Сиван, откладывая документы.
— Родился в Сирии, — ответил Константин. — Гражданство палестинское. Живет недалеко.
Сиван поднялась.
— Пройдемте со мной, джентльмены. Времени у нас мало. Скоро отбой, а пытки лишением сна, к нашему общему сожалению, запрещены Женевской конвенцией.
…Девушка-дежурная подняла глаза на поздних посетителей.
— Где находится заключенный, которого привезли пару часов назад? — спросила Сиван.
— Третья камера слева.
— Я позову надзирателей. Приведите его в комнату для допросов.
— В комнату для допросов? — не поняла девушка. — В такой час?
Сиван кивнула на Константина и Боаза.
— Эти джентльмены приехали к нам с севера страны. Их вызвали специально для того, чтобы поговорить с этим заключенным. Уже завтра утром они должны составить отчет для своего начальства.
Дежурная покачала головой, сочувствуя тяжелой работе джентльменов, и, склонившись над регистрационным журналом, написала в нем пару строк.
— Распишитесь, пожалуйста, — сказала она Сиван, а потом повернулась к гостям. — Я могу взглянуть на документы?
Когда предъявленные документы (за эти удостоверения Сиван получила отдельную плату, так как достать их было непросто) были изучены, дежурная кивнула Сиван, и та обратилась к Константину:
— Прошу вас следовать за мной.
В проходной комнаты для допросов Сиван присела на стул у письменного стола и похлопала ладонью по гладкой поверхности.
— Оружие и острые предметы, — сказала она, — вам придется сдать.
— Конечно, конечно, — согласился Боаз. — На мне только пистолет, больше ничего.
Константин ничего не ответил. Он отстегнул кобуру, а после этого снял наручные часы и положил их на стол вместе с небольшим ножом, прикрепленным к их ремешку.
— По твоему лицу заметно, что ты был бы рад оставить что-то себе, — заметила Сиван и кивнула в сторону двери внутренней комнаты. — Это что-то личное?
— Если у нас будет такая возможность, мы это обсудим.
Сиван примирительно подняла руки.
— Как скажешь. Думаю, вы можете войти.
Сидевшему за столом молодому человеку было чуть за двадцать. Выглядел он уставшим и напуганным, а пластырь на переносице делал его похожим скорее на жертву насилия, которую вызвали на опознание, чем на человека, который пару часов назад вошел в чyжой дом и поднял руку на женщину.
Константин дождался, пока надзиратель оставит комнату, присел на край стола и посмотрел на заключенного. Молодой человек, который и до этого сидел, сгорбившись, вжал голову в плечи и опустил голову.
— Вежливые люди здороваются при встрече, — заговорил Константин. — Но только если встреченный ими человек не пытался убить их жену. Как вас зовут?
— Али, — сказал молодой человек.
— Лучшего имени для шиита и придумать нельзя. Ваши родители не знали, что вы вырастете таким ублюдком, иначе дали бы вам другое имя. К примеру, Омар. Или Осман.
Боаз возмущенно кашлянул, но молчание не нарушил.
— Вы, похоже, не настроены шутить? На вашем месте у меня было бы отличное настроение. Вы забрались в мой дом, подняли руку на мою жену. Сейчас я нахожусь в этой комнате, а вы живы целых три минуты. Драгоценный подарок, не правда ли?
Али не ответил. Он до сих пор сидел без движения, изучая свои руки.
— Говорить вы тоже не настроены. Что же, тем лучше. — Константин кивнул Боазу. — Дай мне, пожалуйста, лист бумаги. Мы с Али будем общаться письменно.
Боаз подошел к небольшому шкафу, стоявшему в углу, достал оттуда чистый лист и положил его перед Али. Молодой человек взял и предложенный карандаш.
— Пишите, — потребовал Константин.
Ответом был непонимающий взгляд.
— Пишите, — повторил Константин. — После этого вас отпустят на все четыре стороны. И вы передадите человеку, имя которого вы сейчас напишете, личное пожелание от меня. Если хотя бы один волос упадет с головы моей жены или же с головы кого-то из моих друзей, я сделаю его жизнь невыносимой. Он будет умолять меня о том, чтобы я позволил ему умереть. Но такого удовольствия я ему не доставлю.
Али взяв карандаш, склонился над листом.
…Боаз присел в одно из кресел рядом с Сиван и, свернув лист с написанными именами, положил его в потайной карман пиджака.
— Понятно, — сказал он. — Точнее, вообще ничего не понятно, но теперь хотя бы есть точка, от которой можно оттолкнуться и начать понимать.