P.S. Банку из-под мёда я вам немедленно верну.
Р.P. S. Нет, всё-таки попозже, там ещё на стенках чего-то осталось».
Прощённый (?) Воришка — Неисправимой Лакомке
«Осмелюсь предложить вам вдобавок к полупустой банке из-под мёда и прочим яблочным огрызкам коробочку изысканной ягодной пастилы, которая совершенно случайно завалялась у меня в кармане пальто.
Позвольте приложить к ней также и мои глубочайшие извинения…»
Нимфадора прыснула, зажимая рот рукой.
— Я сдаюсь! — заявила она и, скомкав лист бумаги, исписанный двумя разными почерками, бросила его в камин.
— Вот и хорошо, а то я уже начал бояться, что мы так просидим до завтрашнего утра, — с видимым облегчением произнёс Люпин. — Я, конечно, люблю бумажные письма, но не тогда, когда ими тыкают мне в нос вместо обычного приветствия.
— Она хотела вас выгнать, — из-за мольберта подала голос Луна.
— Не пустить на порог! — уточнила Нимфадора. — А всякую там невкусную пастилу могли бы и в почтовый ящик положить. Или в щёлку просунуть. Под дверь!
— Вы шутите, а значит, вполне здоровы, — Люпин поднялся с дивана. — Прошу прощения, если помешал. Ласточку верну завтра утром. Если, конечно, вы пообещаете пользоваться автобусом до Кембриджа и обратно. Или хотя бы — заматываться шерстяным шарфом.
— Куда вы? — растерянно воскликнула Нимфадора. И, чтобы скрыть прозвучавшее разочарование, поспешно добавила: — А пастила?
— Как я и говорил, в кармане пальто, — Люпин смущённо улыбнулся. — Я положу её в почтовый ящик.
— Останьтесь, — Луна поспешно встала, — я сейчас вскипячу чайник.
— Не стоит. Я вам уже достаточно надоел.
— Нет-нет, я всё-таки поставлю его на огонь, — Луна бочком протиснулась в дверь. — Вдруг вы передумаете.
— Милая у вас соседка, — рассеянно сказал Люпин, рассматривая рисунок Луны. — И так талантливо пишет картины.
Нимфадоре показалось, будто он слегка побледнел.
— Она не хочет нам мешать, — пояснила она. — Представляете, Луна уверена, будто у нас романтические отношения? Скоро должны пойти слухи, как вы и боялись.
— Я? Ах, да. Простите, мне опять что-то нездоровится. Я, пожалуй, пойду.
— Знаете, а мне плевать на все на свете слухи, — вдруг решительно проговорила Нимфадора, — я приглашаю вас на кофе. Послезавтра. На площади Или есть замечательное кафе «Три метлы», знаете? Если хотите, заезжайте за мной на моей Ласточке где-нибудь после полудня. Часа в три вас устроит?
— З-з-зачем вам это? — Люпин прикрыл ладонью глаза, словно защищаясь от света.
— Болтать, общаться, есть пирожные. Говорить о сказках. Ведь вы так и не сказали мне свою любимую. К тому же вы так трогательно заботились обо мне, что я хочу вас отблагодарить, — Нимфадора помолчала. — Вы придёте?
***
— Он придёт, — говорила она Луне получасом позже. — Бедный мистер Цветик, я слишком на него давлю. Но он согласился ждать меня в кафе в воскресенье ровно в три часа дня.
— Ты любишь его?
— Я его обожаю, — рассмеялась Нимфадора.
А вечером она долго сидела с тетрадью для конспектов, тщательно вырывая из неё листы. «Милый, старый ворчун!», «Была в местном отделении банка», «Вы обвиняете меня во множестве смертных грехов» — и многие другие, с нежностью написанные интимные дневниковые строчки безжалостно комкались ею и падали в догорающий камин.
Некоторые письма не стоят того, чтобы быть отправленными. Всегда можно отделаться короткой сухой телеграммой, запиской на обратной стороне открытки или даже телефонным звонком. Нимфадора Тонкс как никто другой знала это.
Но тем не менее она снова писала. И на этот раз собиралась отправить письмо.
***
Н. Тонкс — неизвестному получателю, ночь с пятницы на субботу, ноябрь
«Вы не знаете настоящую меня и никогда не знали. Я всегда придумывала себе людей и никогда не говорила им об этом. В последнее время я занята тем, что придумываю — вас Как звучит ваш голос, когда вы остаётесь наедине с собой? Любите ли вы поджаренную до хруста корочку тостов? Пьёте ли вы молоко прямо из бутылки или наливаете его в кружку? Какие созвездия видны с крыши вашего дома?
Но вы ведь стоите того, чтобы я рассказала вам об этом, не правда ли?
С самого детства я усвоила: слова ничего не значат. Моя мама могла кричать, что жизнь кончена, ушла кровью и водою в песок, а через пять минут — жизнерадостно болтать по телефону с американской подружкой о модных платьях. Слова — это всего лишь пустое сотрясение воздуха, даже если их читают с листа бумаги, заверенной печатью нотариуса.
Отец мой был скуп на слова. Свою любовь ко мне он выражал делом. Накачанным колесом Ласточки, например, или поджаренным к завтраку тостом. Даже сейчас, когда я несколько месяцев живу вдали от него, ни он, ни я не смогли заставить себя обменяться коротенькими письмами.
Нет, я, конечно, позвонила ему — сразу, как добралась, однако в телефонной трубке шумели помехи и было сложно сказать что-нибудь, кроме «жива», «здорова» и «всё хорошо». Раз в две недели от кого-то на моё имя приходит небольшой денежный перевод. С забавной припиской «моей девочке» или просто — «Доре». Я говорю «от кого-то», хотя точно знаю, что кроме отца обо мне некому заботиться.
Иногда я пыталась себе представить, что это не так. Но у меня не очень получалось.
Так легко казаться кем-то, не являясь им на самом деле. Вы видели меня, вы думали: яркая, взбалмошная студентка. Весёлая, шумная. Уж у неё и в самом деле всё хорошо.
Честное слово, иногда мне кажется, что с мужчиной проще переспать… (вымарано)
Честное слово, иногда мне кажется, что за мужчину проще выйти замуж или уехать вслед за ним на край света, но чтобы никогда (вы слышите — никогда!) не говорить с ним о том, что для тебя действительно важно…»
Нимфадора заснула в кровати — щекой на тетрадном развороте. И чему-то улыбалась во сне.
9
В Оксфорде осень.
Новое расписание занятий, последний учебный год.
Джеймс пропадает на тренировках по гребле — весной состоится последняя для него регата. Достаточно лёгкий для юноши, гибкий и маневренный, с хорошей реакцией, он последние четыре года занимает в основном составе почётный пост рулевого.
Сириус ходит мрачный. Часто пропускает лекции, много пьёт, прячет под матрасом какие-то брошюрки. В его речи опять отчётливо прорезается этот ужасный ирландский акцент, казалось, совсем забытый за время учёбы в Англии. Иногда мне кажется, будто Сириус нарочно донимает им преподавателей и британских студентов, напрашиваясь — на что: на драку? на отчисление? Но промежуточные тесты он сдаёт с блеском, несмотря на то, что часто появляется на занятиях раздражённый и с больной похмельной головой.
Я беспокоюсь за него. Я знаю, что младший брат Сириуса сейчас учится где-то в Дублине и принимает участие в студенческих беспорядках. После жуткого января 1972 года прошло совсем немного времени — недостаточно, чтобы забыть или простить.
— Есть вести из дома? — осторожно спрашиваю я однажды у Сириуса.
Но после совета заткнуться и засунуть свои вопросы в тощую британскую задницу, послушно замолкаю. В такие моменты Сириуса лучше не злить.
Питер тоже ирландец — по отцу. Однако он старается не упоминать об этом. И для поступления в Оксфорд взял девичью фамилию матери.
Иногда Сириус язвит над ним, называет «Джоном, родства не помнящим» — беззлобно, ведь всё-таки мы — друзья.
Или уже нет?
После лета, проведённого в доме моей тётки в Или, мы всё больше отдаляемся друг от друга. Даже на мотоциклах не гоняем, как раньше. Я с ностальгией вспоминаю субботние поездки в Лондон и шуточки Джеймса на тему, что для бешеной собаки шестьдесят миль — не крюк. Или ту историю с брюками, когда мы целый месяц после Рождества всей четвёркой наряжались в давно забытые «оксфордские мешки» и даже, кажется, снова ввели их в моду. Хотя подозреваю, что мы с Питером выглядели достаточно нелепо, но за компанию чего только не сделаешь.