Нимфадора надела на голову шлем и запрыгнула позади Люпина. От его куртки пахло вишнёвым табаком, средством от моли, машинным маслом и ещё чем-то, неуловимо приятным, травянисто-цветочным. Она прижалась к его спине — легко, чтобы не смутить слишком интимным жестом, вдохнула незнакомую смесь запахов и резко опустила визор.
Ласточка взлетела.
4
Сириус делает пробный круг по площади и лихо тормозит перед Лили.
— Карета подана!
Лили хохочет, отпуская руку Нюниуса.
— Уж не думаете ли вы, — сквозь зубы цедит тот, — что моя дама сядет на мотоцикл к первому встречному?
— Твоя дама, кембриджский заморыш? — Джеймс заводит мотор.
Его Харлей ревёт, обдавая меня горстью мелких камешков из-под колёс. Мотоцикл Сириуса не настолько крут, ему не хватает мощности, как бы его хозяин ни пытался это изменить.
А Джеймс никогда не заморачивался копанием в моторе: родители высылали ему достаточно денег, чтобы покупать всё новое и лучшее.
Я вижу, как восторженно вспыхивают зелёные глаза Лили, и как бледнеет Нюниус, когда Джеймс, показывая чудеса ловкости, красуется перед ними, вскидывая мотоцикл на дыбы, словно молодого горячего жеребца.
— К первому встречному — вряд ли, — кажется, будто он не трогался с места, только чёрный завиток волос прилип к вспотевшему лбу над тонкой оправой дорогих очков. — Но ведь я уже второй.
Сириус хохочет, но я вижу, что он уязвлён.
Лили вскидывает на Нюниуса умоляющий взгляд:
— Ну, пожалуйста, Северус!
— Пожалуйста, папа Сева! Отпусти дочурку с нами! — противным голоском подхватывает Сириус. — Мы не обидим, не сопрём, покатаем — и вернём.
Джеймс не сводит с них насмешливый взгляд близоруких глаз.
Я делаю робкую попытку остановить друзей, но разве может кто-нибудь остановить пламя? И дело совсем не в Лили, мало ли в провинциальных городках симпатичных рыжеволосых официанток, мечтающих стать актрисами? Дело — в хмельном кураже, будоражащем кровь, бьющем в голову. Юность — благодатное время, благословенное время, когда мы ведём себя подобно богам на рассвете мира. Юные, насмешливые, непокорные боги — что им до недовольства смертных?
Лили легко вскакивает на мотоцикл позади Джеймса. Рука Нюниуса, протянутая, чтобы её удержать, повисает в воздухе.
— Лунатик, ты можешь остаться! — небрежно бросает мне Сириус. — Тебе всё равно не по вкусу такие забавы.
— Не срывайся на Лунатике, Бродяга, когда-нибудь повезёт и тебе, подхватишь ещё цыпочку в седло!
— Как минимум двух, Сохатый! Одну — сзади, вторую — спереди! — подхватывает Сириус, который не умеет долго дуться на Джеймса.
Моторы ревут. Волосы Лили взметаются языками пламени.
Нюниус медленно опускает протянутую руку.
Отчего-то мне становится жаль его. Я ведь даже не помню его фамилии. Только имя — и дурацкую кличку, придуманную моими друзьями.
— Они спокойные ребята, несмотря на внешнюю браваду, — говорю тихо. — У них и в мыслях нет обидеть вашу спутницу.
— Передай дружкам, что если хоть волос упадёт с головы Лили, я… — он задыхается от ярости.
— Я знаю место, куда они могли поехать, хотите, отвезу вас…
На его бледных скулах вспыхивают лихорадочные пятна.
— Ты ещё смеешь издеваться надо мной, подонок!
— Вы не на меня злитесь, мистер, — я изо всех сил стараюсь быть спокойным. — Не мне вам и отвечать.
— Трус!
Я надеваю шлем. Моя старенькая Хонда заводится не так лихо, как мотоциклы друзей, но всё же заводится. В спину мне летят проклятия.
5
Ласточка промчалась по Серебряной улице, разогналась на улице Святой Мэри, пролетела Хай-стрит.
— Держитесь крепче! — прокричал Люпин, круто сворачивая в сторону Линн-роуд.
Он затормозил так резко, что Ласточка слегка припала на переднее колесо.
— Приехали!
— О-бал-деть! — Из головы Нимфадоры, кажется, вылетели все остальные слова.
— Всё было настолько плохо? — рассмеялся Люпин.
— Наоборот. Всё было превосходно.
— Я думал, что девушку, приехавшую на мотоцикле из самого Лондона, уже ничем нельзя удивить.
— Разве что только ярмаркой на кладбище, — Нимфадора с интересом огляделась по сторонам.
— Кладбище — в другом конце парка. На нём уже давно никого не хоронят. А местной мэрии нужны деньги.
— Думают заманить сюда побольше туристов?
— Разумеется, сегодня же канун Дня всех святых.
И в самом деле, первый же встреченный на ярмарке человек оскалился дружелюбной вампирской улыбкой.
Нимфадора, ожидавшая увидеть очередную вариацию сельского рынка, была приятно удивлена.
Яркие палатки трепетали на октябрьском ветру. В ветвях деревьев покачивались бумажные фонарики в виде маленьких тыковок. Миловидные ведьмочки бойко торговали с лотков сахарными пальцами, желейными глазными яблоками и клубничной пастилой в форме человеческих внутренностей.
Люпин оставил Ласточку возле палатки с горячими бутербродами и заплатил продавцу — бесполой с виду мумии, обмотанной кровавыми бинтами, — чтобы тот присматривал за ней.
— В этих пятнах крови угадывается кетчуп, — шепнул Люпин Нимфадоре.
— Зато как удобно: испачкал руки — вытер о костюм, а все думают, что так и надо.
— Нужно заметить, мы с вами слегка выбиваемся из общего стиля.
— Говорите о себе. У меня даже гольфы полосатые. Так что я вполне сойду за отбившуюся от компании ведьмочку.
И Нимфадора быстро закатала до колен джинсы.
— Ну как?
— Увы, вам не хватает шляпы. И летающего пылесоса вместо мотоцикла, — Люпин окинул её оценивающим взглядом.
— Не занудствуйте. Человеку, который полчаса назад мчался по улицам с какой-то абсолютно головокружительной скоростью, это не идёт… Ой, каруселька!
Нимфадора резко рванула в сторону. Люпин еле за ней успевал. Однако замеченная девушкой карусель не работала, и мрачный вид карусельщика не позволял надеяться на лучшее.
— Не расстраивайтесь. Хотите я куплю вам сахарной ваты?
— Хочу! И ещё хочу вон на те качели, где раскачиваются вдвоём. С детства их обожаю.
— Помилуйте, — Люпин приложил руку к сердцу. — Я их до жути боюсь. Меня укачивает за полминуты, а потом ещё полдня мутит. Лучше вдобавок к вате я куплю вам мороженое и … эээ… — он близоруко вгляделся в ассортимент ближайшей палатки. — Мозгов?
— Это орехи в карамельной глазури, — отчего-то обиделась продавщица.
Нимфадора расхохоталась. И чтобы окончательно не расстраивать девушку за прилавком, купила у неё небольшой пакет хэллоуинских сладостей.
— Вы точно собираетесь это есть? — с опаской поинтересовался Люпин.
— А то! Вы только взгляните, какие милые могильные черви! Какие вкусные косточки! Какие свежие мозги! — плотоядно оскалилась Нимфадора, с видом глотателя шпаг засовывая в рот желейного червяка.
— Ну не знаю, по мне так плитка шоколада — самая честная сладость. От неё всегда знаешь, чего ожидать, ведь состав большими буквами написан на обёртке. И никаких неожиданных начинок, как в конфетах.
— Хотите глазик?
Нимфадора достала из пакета нечто, по внешнему виду напоминающее глазное яблоко в натуральную величину. Слегка расплывшийся от тепла её ладони мармеладный зрачок пристально уставился на Люпина.
— Смелее!
Поколебавшись, Люпин протянул руку и кончиками пальцев ухватил глаз.
— Ты знал лучшие времена, друг, — патетически промолвил он. — Ты верой и правдой служил своему хозяину, в свете настольной лампы читая бессмертные творения классиков прошлого. Ты любовался восходами и закатами, ты смотрел вслед красивым девушкам и с надеждой вглядывался в будущее. Но злая судьба подстерегла тебя. И теперь ты являешься презренным лакомством на потеху жадной до зрелищ толпы.
Люпин помедлил, словно собираясь с духом, а потом целиком засунул конфету в рот.