— А отец?
— Я вспомнила одну интересную деталь. С тех пор, как он стал директором доков, мама заставила его носить монокль, что довело папу до нервного тика. Ты хочешь знать, догадывался ли он о чем-нибудь? Не знаю… Я была слишком молодой. Я больше общалась с прислугой. У нас было трое или четверо. Наш дом был олицетворением беспорядка. Мама одевалась, звала всех, бегала по комнатам, бесконечно кто-то звонил по телефону, приходил с визитами, потом она не находила какого-нибудь кольца или платье не оказывалось готово во время.
— «Когда мосье вышел? Попросите его рабочий кабинет.
Алло! Алло!.. Мосье д’Онневиль там?.. Говорит мадам д’Онневиль?.. Он не приходил?.. Благодарю вас…»
Потому что мама была жутко ревнивая. С помощью телефона, она следила за передвижением отца по городу.
«Алло! Вы еще не видели мосье д’Онневиля? Он ушел от вас? Нет, ничего, спасибо».
А мой бедный папа никогда не повышал голос. Он походил на элегантную и покладистую борзую, а когда смущался, то долго протирал свой монокль, при этом из-за нервного тика у него дергалось веко.
«Если ты выходишь, возьми с собой хотя бы одну из девочек…»
И он начал брать меня с собой, потом, когда я поступила в пансион, это место заняла Бебе.
— Дай мне, пожалуйста, сигарету.
— Это тебе не повредит?
— Нет!
Он расслабился. И эта слабость создавала ему покой. Он вдыхал запах ночи полными легкими, не сознавая, была ли эта ночь Шатеньрэ или ночь на Босфоре.
— Продолжай.
— Ну, что еще тебе рассказать? Папа часто выходил с нами, иногда брал сразу нас двоих, потому что так было нужно. Но скоро он оказался в затруднительном положении…
«Мне нужно пойти по делу, дети… Я ненадолго оставлю вас в кондитерской. Только не говорите об этом маме.»
— Это было трудно, потому что при возвращении мама задавала нам уйму вопросов. Нужно было ей обо всем рассказывать: и о меню, и о том, какой дорогой мы шли и кого встречали из знакомых…
«На что ты израсходовал триста франков за два дня?
Уверяю тебя…»
— И все это в течение того времени, пока они одевались к обеду. Обед давали почти каждый день, то в посольстве, то в дипломатической миссии, то у банкира или у какого-нибудь богача. Мы оставались с нянями.
В конце мама стала еще невыносимее, но меня там уже не было. Я была у монахинь-урсулинок в Терапиа. Это Бебе…
«Сейчас ты довольна?»
— Папа должен был мошенничать с утра до вечера всю жизнь, что-то прятать, подсчитывать, придумывать небылицы, разрешать всякие сложные вопросы, в том числе и с прислугой.
«Не говорите, мадам, что…»
— Потом он умер… Думали, что мама станет женой посла, но этого не произошло и мы вернулись во Францию. Теперь понимаешь, что бедная мама здесь страдает душой. Она была прекрасной мадам д’Онневиль. Она царствовала. Она повелевала. И вот одним утром лишилась всего, и теперь она всего лишь полная дама зрелого возраста в провинциальном городке. Я хотела купить ей для компании собачку. Знаешь, что она мне ответила?
— «Ну вот и ты тоже! Вы все хотите, чтобы я была похожа на старуху. Спасибо, дочь моя! Уж, чем так выглядеть, лучше умереть.»
Было слышно как внизу ворочается Жак, у него редко был спокойный сон.
— Каждый рождается в своей семье, не так ли? — с ложным безразличием сделала вывод Жанна. — У каждой семьи свой образ жизни. У нас каждый живет по-своему. И встречаемся как бы случайно. Столкнемся случайно, как шары на бильярде, в радостный момент, потом опять — каждый в свою сторону. Когда беспорядок в доме царит каждый день, то его перестают замечать и от этого не страдают.
Франсуа смотрел на неё. Но видел только светлое пятно ее платья. Ему казалось, что только сейчас он начал узнавать свояченицу. Она никогда его не интересовала. Да и вообще, обращал ли он внимание на то, что не принадлежало ему, не касалось его непосредственно? Он всегда воспринимал ее как добрую подвижную девушку, которая курила сигареты и немного пронзительным голосом говорила обо всем подряд.
— Бебе уже тогда была замкнутой? — поколебавшись спросил он.
— Она всегда была одинаковой. В действительности, я ведь ее мало знаю. Для меня она была слишком маленькой… Она таскала у меня пудреницы, духи, кремы… У нее с раннего детства была страсть к своему туалету. Если ее не было слышно, то можно было с уверенностью сказать, что она заперлась в своей комнате и перед зеркалом примеряет платья или шляпы, которые брала у мамы или меня, переделывая их по-своему. Кроме этого, я не помню, чтобы она еще во что-то играла… У нее не было кукол. Не было и подружек.