В сумерках, едва достигнув окраин Реймса, мы бросились в первое попавшееся кафе, чтобы обогреться. Французы с удивлением и даже страхом смотрели на четырех союзных офицеров, появившихся из Арденн в ледяных кольчугах. После недавнего арденнского нашествия немцев всеобщая беспечность сменилась всеобщей шпиономанией. Даже гражданское население боялось немецких диверсантов, вооруженных страшными ядами и беззвучными пистолетами. Посетители кафе отодвигались от нас поближе к выходу, хозяйка робко, но с большой готовностью и поспешностью прислуживала нам. Кто-то успел улизнуть за дверь и доложить о нас французскому посту. Дружинники внутренних сил, не решаясь заглянуть в кафе, подкараулили нашего шофера, прижали его к стене и проверили документы. Убедившись, что перед ними английский шофер, они оставили нас в покое.
По черным улицам Реймса — сквозь шторы затемнения пробивались лишь желтые струйки света — мы выбрались на парижскую дорогу, но где-то за городом пропустили поворот и через два часа обнаружили, что находимся на середине пути к Суассону. В Суассоне снова ошиблись, двинулись на Компьен вместо Парижа. Часов в одиннадцать вечера проехали маленький, уже спящий городишко, углубились в знаменитый Компьенский лес, где в 1918 году маршал Фош подписал перемирие с поверженной Германией, а в 1940 году Гитлер подписал перемирие с вишиской Францией. Лес стоял черной молчаливой стеной по обеим сторонам дороги. Снова заморосил дождь, машина стала буксовать на подъемах, за Сен-Лисом она совсем остановилась: кончилось горючее. Американцы долго и придирчиво проверяли наши документы, прежде чем дать горючее. За один месяц немцы научили их порядку больше, чем многие годы армейской тренировки.
Лишь к четырем часам утра мы добрались наконец до Парижа. Лужи, огромные, как озера, заливали его пустынные улицы. Одинокие полицейские, спрятав головы под черные плащи, подобные грачам, торчали на перекрестках. Дорога вывела нас на Орсейскую набережную. Оттуда мы быстро нашли Вандомскую площадь, охраняемую лишь Наполеоном, который продолжал держать свой венок над спящим городом, покрытым снегом.
Ранним утром в мою комнату в «Скрибе» ввалился молодой американский унтер-офицер с знаками корреспондента армейской газеты «Старз энд страйпс». Мы виделись с ним недели две назад в Маастрихте (Голландия), где он просил проконсультировать его обзор о военных событиях на Восточном фронте. Теперь он прибежал за новыми справками. Я помог ему. Газета «Старз энд страйпс» долгое время занимала сравнительно объективную позицию в оценке хода воины. Она публиковала статьи о Советской Армии, о Советском Союзе, о жизни его народов, чтобы сблизить американцев с русскими. Реакционные генералы американской армии раздраженно бурчали о «красноте» газеты, но открыто ее не преследовали. Только к концу войны, когда после смерти президента Рузвельта в американской политике определился резкий крен вправо, генералы открыли поход против газеты, разогнали ее работников с демократическими тенденциями, обрушив дубину дисциплинарных репрессий на наиболее непокорных.
Унтер-офицер был весело и деловито настроен. Он сообщил уйму новостей о жизни «Скриба» — отеля, где находился пресс-кэмп ШЭЙФа, — сказал, что отношения между американцами и англичанами все еще натянуты и что эта натянутость особенно чувствуется в ШЭЙФе, где, кажется, сам «Айк» покороблен той рекламой, которой англичане постарались снабдить свои арденнские подвиги.
За обедом ко мне подсел корреспондент либеральной английской газеты, которого я знал еще по Лондону. Это был пожилой человек, занимавшийся в своей жизни различными профессиями и перепробовавший много политических вер. Он побывал в нескольких партиях, прежде чем объявил себя независимым. Он принадлежал к числу беспочвенных мечтателей, которые ограничивают свой социальный долг именно такими мечтаниями: это ведь ни к чему не обязывает, хотя и дает известное моральное удовлетворение. Но в его искренности сомневаться было нельзя: если он хвалил, то восторженно, если критиковал, то с ядом, сарказмом и ненавистью.