На прощание я напомнил обоим, что ответственность за точность исполнения приказа лежит на них.
В 8.00 я приказал генералу Петрохалко докладывать мне каждые два часа об обстановке в стране, в случае же ее обострения, каких-либо ЧП — докладывать немедленно.
Я посмотрел на фотографию Раббани, не сводившего с меня глаз из-под стекла на столе.
— Не дай ему, Господи, опять нас околпачить.
— Вы не допустите, — твердо и ободряюще сказал мне Петрохалко.
В девять без пяти минут мы с полковником Алексеем Никитичем Карповым — оба в форме для повышения уровня официальности — вошли в приемную Председателя правительства и неожиданно столкнулись там со Спольниковым и Наджибом, выходившими от Кештманда. Поприветствовали друг друга прохладно, лишь за руки поздоровавшись, и не сказав при этом ни слова. Курносое лицо Наджиба ничего не выражало, никаких эмоций. А вот по лицу Спольникова явно блуждала нахальная ухмылка. Оба вышли из приемной Председателя с такой скоростью, что Карпов обронил им вслед: «Очумелые».
Чтобы выиграть несколько секунд для оценки ситуации, я попросил Кештманда повторить сказанное. Вижу: он мою уловку разгадал, по его большому лбу мелькнула тень, а вокруг черных глаз прорезалась сетка морщин. Он умел владеть собой и потому четко, неторопливо, отделяя слово от слова, произнес:
— Председатель СГИ Наджиб и генерал Спольников мне только что доложили: преступление совершено переодетыми душманами.
Я вспомнил ухмылку Спольникова.
— Нами проведено расследование преступления на месте. К сожалению, оно совершено воинами 40-й армии.
— Не может быть! — И, хитро глядя на меня, Кештманд сказал о необходимости еще раз все проверить.
— Сегодня же это и сделаем. В состав комиссии прошу включить одного из ваших заместителей.
Затем я долго и путано плел извинения за случившееся. Дескать, война, у не$ свои трагические издержки. Но все это звучало неубедительно… Кештманд слушал молча. Он понимал мое состояние. Но помочь ничем не мог. Весь запас унизительно-извинительных слов у меня кончился. Я чувствовал, что мои лоб и спина стали влажными. А он — спокоен. Как знать, может быть, получал удовольствие, видя меня в таком состоянии.
Я почувствовал, что чаша позора испита мною до дна, и уже спокойно и уверенно изложил Кештманду суть превентивных мер, вводимых в стране для предотвращения волнений.
— Хорошо, — согласился Председатель правительства.
Я облегченно вздохнул, мы попрощались, и он, как подобает, пожелал мне удачи.
Кабинет главы правительства я покидал с ощущением перелома в позвоночнике. Перед глазами снова возникла ухмылка Спольникова.
А тем временем меня дожидался командарм Борис Иванович Ткач. Понимая его тревогу в связи с ЧП, я пригласил его в кабинет.
Генерал-лейтенант Ткач командовал армией около года. Это был коренастый чернявый украинец «з-пид Полтавы», хитроватый, всегда старавшийся что-нибудь выгадать для армии и для себя. С обязанностями командующего в целом справлялся,“но положение дел всегда оценивал с некоторым «резервом». В боях бывал нечасто, больше пребывал в Кабуле, занимаясь административными делами армии. В последнее время предпочитал не появляться у меня для утренних докладов, а сообщал обо всем по телефону.
Тому предшествовала заминка в наших отношениях. После нескольких его докладов у меня в офисе я поделился с ним рекомендацией начинать утро со стакана хорошего крепкого чая. Он, не поняв намека, сказал, что употребляет «кохфий». Вскоре кто-то из его ближайших подчиненных растолковал ему, что Главный военный советник, будучи человеком некурящим и непьющим, обладает обостренным нюхом. Когда эта информация была правильно усвоена генералом Ткачом, он перестал ходить ко мне на утренние доклады, а связывался по телефону. Добавлю, кстати, что крепкая дружба связывала Ткача со Спольниковым, а третьим у них был посол.
Мне было известно, что в управлении ГВС командарма-40 называли между собой длинным прозвищем «В огороде бузина — у Кыиве дядько». Я на это сердился: командарм есть командарм и его авторитет надо поддерживать. Но иной раз и я срывался…
— Товарищ генерал армии, — четко, как курсант, произнес генерал Ткач, — вам передает привет командующий войсками ТуркВО генерал-полковник Юрий Павлович Максимов.
— Спасибо.
— Он просил доложить: ему передали из Москвы, что виновниками чрезвычайного происшествия под Джелалабадом являются душманы, переодетые в советскую форму.
Так вот, оказывается, с чем пожаловал ко мне командарм.
Он продолжал:
— Командующий приказал мне это подтвердить.