Около четырех часов утра на меня вышел по «Орбите» Сергей Леонидович Соколов. Он подбодрил меня, посоветовал действовать твердо. Сказал, что хорошо знает эти места.
— С этим змеиным гнездом надо решительно и навсегда покончить. Оно давно нам доставляет неприятности.
И помолчав, продолжил:
— Такой момент — наступил. Действуй!
— Спасибо за поддержку, Сергей Леонидович, — ответил я.
Без стука дверь автобуса резко отворилась. Взволнованный, бледный в автобус впрыгнул полковник Халиль.
— Раис! — Голос его дрожал. — Кандагар… — здес! — он ткнул пальцем в лежащую на столе карту, — Гулбеддин! Здес! — еще раз выкрикнул Халиль. И стремительно выпрыгнул из автобуса.
Я посмотрел на часы — 4.30 25 ноября. Да — теперь каждая минута моего промедления работает на душманов. Конечно же, Гульбеддин что-то задумал…
…В автобусе тесно, душно и напряженно. Идет совещание. Докладывает генерал Петрохалко, синхронно, тихо его доклад переводит для афганцев переводчик Костин.
— Данные получены лишь от одного агента, — как обычно зычно, безапелляционно, немногословно ведет доклад начальник разведки управления ГВС, — второй агент-источник казнен Гульбеддином. Третий… пока на связь не вышел. Возможно, тоже разоблачен моджахедами.
— Две недели назад в Пешаваре на совете семи Гульбеддин именем Аллаха поклялся уничтожить 70-ю бригаду Советов, поднять восстание в двух-трех дивизиях Первого и Второго армейских корпусов, захватить Кандагар и провозгласить Кандагарскую Республику… Пойти походом на Кабул, — неумолимо звучит голос Петрохалко.
Я смотрю на лица, стараясь по их выражению лучше понять суть услышанного. Вот Рафи — он нервничает; Бабаджан — сидит с полузакрытыми глазами; Халиль — бледный, покусывает губы; Назар — командующий ВВС и ПВО ДРА смотрит горящими глазами в одну точку, готовый, видимо, к полету в любое время и в любую погоду; и только Мир Тохмас спокоен и покорен судьбе. Советские генералы и офицеры, встревоженные докладом Петрохалко, смотрят на меня, ждут моего решения…
— Осторожный Раббани, — продолжает Петрохалко, — назвал это решение Гульбеддина «сатанинским искушением» и преждевременным. Наоборот, Ахмад-Шах-Массуд поддержал Гульбеддина. Остальные — «как велит Аллах». Уже неделю Гульбеддин находится в Кандагаре, — я взглянул на Наджиба: даже ни один мускул не дрогнул на его румяном округленном лице, — позавчера Гульбеддин в Центральной мечети…
— Довольно! — не сдержался я, прервав доклад Петрохалко. — Все ясно: нас перехитрили и предали. Узел завязан крепко-накрепко, намертво. Развязать его уже невозможно. Надо разрубать. Решительно и без промедления.
Смотрю на раненого комбрига и подсознательно представляю, что ему уготовил хитрющий и коварнейший Гульбеддин.
— Не возражаете, — обратился я к Рафи и Наджибу, — если я сформулирую цели и задачи наших совместных действий?
— Щюкрен-щюкрен, — оба обрадованно закивали головами. Молнией мелькнула мысль: решай без славянского сострадания, разумом.
Я обращаюсь к Рафи, Мир Тохмасу и его советнику генералу Левченко:
— Прошу вылететь в 15-у пехотную дивизию, а вас, генерал Бабаджан, полковник Халиль и генерал Бровченко, вылететь в 7-ю пехотную дивизию. Объявить в дивизиях, что они отменно выполнили боевую задачу и уходят на отдых на зимние квартиры. Сегодня же, немедленно…
Афганские военачальники переглянулись… Рафи по-русски:
— Поч-чемму так? — И, не торопясь, твердо продолжил: — После этого объявления никто воевать их не заставит против кого бы то ни было. Даже Гульбеддин за длинные афгани.
Все дружно зашумели и зашептали молитву.
Я, не ответив на возражение Рафи, обратился к Наджибу:
— Вам срочно надо лететь в Кандагар. Организуйте там облаву. Ловите Гульбеддина. Усильте гарнизон — введите в город 7-ю танковую бригаду Второго армейского корпуса. Министр обороны и Главком ВВС перебросят на аэродром Кандагара 666-й полк «командос» из Кабула в ваше распоряжение.
Снова афганцы дружно загудели. Снова молитва, шепотом.
— Ну, а мы, — я показал на Шкидченко, Петрохалко, Бруниниекса, Шатина, — погоняем душманов по виноградникам… Комбриг, угостил бы что ли, а?
— Так точно!
Мы выпили по солдатской кружке крепкого-крепкого чаю, заваренного в солдатском котле, и закусили тоже солдаткой, сероватой и сухой галетой. Все встали, взволнованные и напряженные. Моя седая борода трижды коснулась щек каждого афганца. Они прошептали молитву: