Сделали.
Опять никто не сдается.
Тем временем мы действительно завершили окружение и ясно дали понять об этом противнику.
Нулевая реакция.
Владимир Петрович предлагает расчленяющие удары, чтобы отрезать один аул от другого и не дать моджахедам действовать сообща. Но мне эта идея не нравится. Опять выжидаем. Опять наносим удары с воздуха, но уже все ближе и ближе к домам…
Интуиция мне подсказывала, что должно что-то произойти, потому и не торопился я с проведением на практике предложения Черемных о расчленяющих ударах. Не зря же сидел в стане Противника наш человек. Должен же был он что-то такое предпринять; что подставило бы под наш удар именно бойцов Дустума, а не мирных жителей.
И вот — дело было ночью — моджахеды рванулись из окружения. Бойня продолжалась до рассвета. Бой то и дело переходил из огневого в рукопашный.
— Такой озверелой драки я не видывал за всю Отечественную, — рассказывал мне Черемных позднее, уже в Кабуле. — А когда стало светло, мы увидели почерневшее от трупов снежное поле. И в морозном воздухе пахло человеческой кровью. Раненые моджахеды в плен не сдавались. Они добивали друг друга. Или сами кончали с собой. Кому-то удалось прорваться через наше кольцо. Но таких было немного.
— Я организовал и провел разведку в аулах, — продолжал докладывать Черемных. — Туда спустились и батальоны. В жилищах оставались только глубокие старики, женщины и дети — все, кто мог носить оружие, ночью ушли в бой. А затем, — и он тяжело вздохнул, — как всегда перед установлением власти, началась чистка аулов силами СГИ…
Мурашки пробежали по мне от шеи до поясницы.
Через несколько недель мы узнали дополнительные подробности операции под Мазари-Шарифом.
В то время как наши вертолеты наносили по утрам удары по окраинам аулов, все чаще задевая жилые постройки, Дустум собрал в одном из аулов малую джиргу, где вместе с муллами решал как действовать. Вопрос о возможной сдаче в плен не вызывал разногласий — не сдаваться неверным, драться до последнего. Аксакалов, жен и детей — спасать в укрытиях и домах, остальным, способным носить оружие — прорываться из окружения. Таковым, собственно, было предложение «нашего» муллы, который, по местному поверию, являлся далеким потомком пророка Магомета на земле Мазари-Шарифа. Его поддержали другие, согласился в конце концов с этим планом и сам Дустум. Он и повел своих бойцов на прорыв. То есть на верную погибель.
Однако все было бы слишком хорошо, если бы и наш человек не поплатился за случившееся. Его самого, семью и родственников вскоре нашли задушенными, зарезанными, застреленными.
Поплатились своими головами и губернатор Мазари-Шарифа, и вся его администрация, и многие их родственники.
Дустум умел беспощадно мстить.
А из окружения ему все же удалось прорваться.
И много жестокостей он еще успел совершить. И беспощадно пытал и терзал наших пленных, когда они попадали к нему или приказывал истязать их своим подчиненным. Живыми от Дустума выбирались немногие.
… У меня сохранились с афганской войны оперативные карты и таблицы — с разноцветными линиями, стрелками, флажками. Иногда, глядя на них, я думаю: какая прекрасная и четкая графика! Хоть в рамку заключай, да на стенку вешай. Разве в этих произведениях военного штабного творчества меньше образности, меньше экспрессии, чем в работах живописцев? Но здесь за каждой черточкой на ватмане или топографической карте — адские картины смерти и горе тысяч людей, еще некоторое время назад живших спокойно, не ведавших страха насильственной смерти и военных тревог. Но вот вычертили мы эти карты и таблицы — и люди узнали истинную цену своего афганского лиха и цену нашего советского интернационализма…
Конечно, есть в этой штабной живописи и творчестве своя логика, своя стройность и даже красота. Но за ними стоят события далекие от красоты и естественной жизни людей. За ними стоит огромный труд, тяжелый изнурительный труд солдата. И Панджшер с его высокими горами, с его снегом и русским матом, и кандагарские виноградники, с молчаливым коварством душманов, замерших в лисьих норах в ожидании нашей погибели, и вот теперь Мазари-Шариф… Все они подтверждают: бой — это труд. Страшный и скорбный.