ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Операция «Удар» успешно завершалась. Стремительно освобождались от моджахедов провинции Кабул, Баглан, Парван, Газни, Заболь, Урузган. В волостях и уездах, в крупных аулах временно устанавливались гарнизоны афганской и нашей армий, их численность не превышала роты. А в уездных или волостных центрах оставляли до батальона. Таким образом, народно-демократическая власть устанавливалась с опорой на военную силу.
В операции было задействовано личного состава от 40-й армии до 80 тысяч, от ВС ДРА до 120–140 тысяч человек. Для их поддержки в боях привлекались истребительной авиации до 190 самолетов, истребительно-бомбардировочной — до 250 самолетов и до 115 вертолетов. По сопротивляющимся группировкам душманов постоянно вели огонь до 70 артдивизионов. В резерве, в готовности закрепить успех любого боя находились шесть танковых батальонов, до 180 танков Т-55 А.
Операцией руководили министр обороны Рафи и я. Практически же всю организацию боев на местности и их ведение осуществлял мой заместитель генерал-лейтенант Шкидченко Петр Иванович и командарм-40 генерал-лейтенант Борис Ткач. Мы с Рафи ежедневно бывали у них на КП, наблюдали за полем боя, давали необходимые рекомендации. Мы торопились до зимы очистить центр страны от моджахедов, установить там народно-демократическую власть.
Нам было известно, что Ахмад-шах и Хекматияр после поражений в Панджшере и под Кандагаром рассорились, обвиняя друг друга чуть ли не в предательстве, возлагая вину друг на друга. Это, конечно, было нам на руку. И мы продолжали громить душманов, которыми зачастую командовали не слишком-то опытные полевые командиры.
Афганский министр обороны Рафи и я, оба руководившие проведением операции «Удар», всякий раз, возвращаясь из района боевых действий в Кабул, направлялись к Бабраку Кармалю на доклад. Дела шли неплохо и докладывать было приятно. Бабрак тоже радовался вместе с нами.
В своих докладах я был точен и откровенен. Однако при обсуждении возможных перспектив придерживался «правила двух карт», которое себя оправдывало: по нашим агентурным сведениям противник действительно оставался в неведении относительно наших намерений. Ложь во спасение служила залогом успешных боев.
При Бабраке естественно находился Осадчий. Он слушал нас и все кивал головой, словно одобряя действия Главного военного советника. И меня это несказанно раздражало. Я думал: окажись ты со мной в Риге, в лучшем случае был бы допущен разговаривать с моим порученцем. Но — тут товарищ О. представлял Андропова, и с его присутствием приходилось мириться.
Тем не менее о правиле двух карт не знал даже он, а следовательно, и ведомство Ю. В. И я ощущал это как свою маленькую личную победу.
Когда Рафи докладывал Бабраку, я внимательно следил за главой государства. Во время упоминания потерь среди душманов Бабрак, казалось, сникал, начинал суетиться, хватал со стола трясущейся рукой карандаш и пытался делать записи. Но у него не получалось, он просил повторить, быть может, надеясь, услышать меньшие, чем в первый раз, числа. Но числа были неумолимы, и Бабрак, слушая, похоже, соотносил эти сведения со своей собственной ролью в войне, и тогда, мне казалось, он являл свое настоящее нутро — передо мной был человек, не столько озабоченный впечатлением, которое он произведет на окружающих, сколько теми возможными в скором будущем оценками в его адрес, которые неминуемо будут влиять на его политическую карьеру. Тень озабоченности, однако, скоро слетала с его лица, он вновь предавался радости побед и благодарил:
— Спасыбо, шурави. Спасыбо!
Появлялись фужеры со «смирновкой»…
Помню, однажды, Бабрак, видимо, с подачи товарищ О., узнав о моем военном прошлом (я служил в кавалерии, командовал эскадроном), произнес:
— Стремьянную!..
Я, однако, как обычно, пригубил. Тем более, что предстояло совещание в управлении ГВС.
Вот так происходили доклады Верховному Главнокомандующему о боевых действиях.
После трагедии в Мазари-Шарифе Бабрак впал в депрессию. Запил с товарищем О. Никого не принимал, нигде не показывался, даже по телевидению не выступал. Ни Нур, ни Зерай, ни Кештманд, ни Рафи, ни даже Наджиб к нему во дворец не могли попасть. А это ведь все члены ПБ и секретари ЦК, глава правительства, министр обороны, даже сам руководитель СГИ. И лишь Анахита Ротебзак, которую мы к этому времени среди своих называли Надеждой Константиновной, изредка проникала во дворец. Табеев метал молнии в мою сторону. Да и сам я понимал, что положение щекотливое и сложное, и оно для меня не останется без последствий: Табеев и Спольников наверняка постараются через Ю. В. подложить мне свинью: мол, утратил контакт с руководителем страны. При этом, дескать, не всегда верно велись боевые действия, большие потери терпела афганская армия, да и мирное население сильно страдало от боев в уездах и волостях. И в общем-то доля правды в таком утверждении была бы — не решись я в кратчайшее время этот контакт с руководителем страны восстановить. Но как это сделать — пока я не знал, задача была не из простых.