Вскоре после их визита мне сообщили, что прибыла Анахита Ротебзак и генерал Голь Ака.
Она, как всегда, была в костюме английского покроя, с высокой прической, красивая и величественная. Приветливо улыбнувшись, расцеловалась с Анной Васильевной и преподнесла мне, лежавшему на кровати, огромный букет роз. Я, насколько мог, тоже приветливо отвечал и благодарностью, и улыбкой. А Голь Ака сказал:
— Леди очень благодарна вам за все и надеется, что и впредь ваши отношения останутся такими же в интересах укрепления завоеваний Апрельской революции.
Мы обменялись еще несколькими фразами и любезно распрощались…
Около полудня в палату вошли председатель правительства ДРА Султан Али Кештманд с Кариной. За ними следом с огромной корзиной цветов вошел переводчик. Понятно: цветы в руках Карины — от четы Кештманд, а корзина, конечно же от вождя Бабрака Кармаля. Теплые слова, объятия и пожелания здоровья…
Затем навестили меня министр обороны Рафи, председатель СГИ Наджиб, министр внутренних дел Гулябзой, министр связи Ватанджар и заведующий административным отделом ЦК НДПА Кадыр… Цветы, цветы! Бог мой, уж не на смертном ли одре я?! Палата моя напоминала оранжерею.
— Саня, я думаю, что даже Имма Сумак в дни ее недомогания не имела столько букетов и… гирлянд… — не без иронии произнесла Анна Васильевна. — Не пора ли?.. — и перед моим носом указательным пальцем очертила круг, — а?..
— Да, пора… К тому же, кажется, температура скачет…
И вдруг — «булава». Москва. Беру трубку, слушаю:
Говорит Епишев, спрашивает, на каком я командно пункте, а то он меня долго разыскивал.
— Не на КП, а в госпитале.
— Да что с тобой?
— После операции лежу…
— А Дмитрий Федорович знает?
— Нет, — отвечаю, — я не хотел бы об этом ему докладывать…
— А кто отвечает за твое здоровье?
— Партия и правительство, Алексей Алексеевич, — отвечаю и добавляю: — И Главное политическое управление…
— Шутишь? А кто подтвердит твою дееспособность?
— А вот «академик» тут рядом сидит. Он и подтвердит, что я в строю…
Трубку взяла, немного волнуясь, Анна Васильевна.
— Алексей Алексеевич, это я, Анна Васильевна. Саня… извините, Александр Михайлович через пять-семь дней будет на службе, — и подала мне трубку.
— Здоровья тебе крепкого-крепкого… От меня и от Татьяны Алексеевны. Центральный Комитет обо всем знает и одобряет все ваши действия… Спасибо. Крепись! Считай это за поздравление с Новым 1981 годом. Обнимаю.
Больше из Москвы меня никто не вызывал, очевидно, Епишев сохранил мою тайну. Все там были заняты своими делами. Тем более что об итоговом совещании Черемных доложил и Огаркову, и Соколову, и Ахромееву, а Устинов, возможно, в то время болел.
Похоже, все, кто хотел меня видеть, прошли. И тут, с огромным букетом цветов прибыл полковник Халиль Ула. Честно скажу, ему-то я особенно обрадовался. Одет он был в гражданское, в руках держал еще и бутылку виски «Белая лошадь». На что я ему сказал:
— Коран-то ведь запрещает…
— Знаю, господин генерал армии…
— Ну, а как же ты?..
— Прошу прощения, товарищ (на этот раз — «товарищ») генерал армии. Коран — для здоровых. А больным Коран разрешает, — он постучал пальцем по бутылке.
Я поблагодарил его и спросил:
— Почему не стал выступать?
— Традиции наши восточные таковы: не давать совет высоким лицам.
— Ну а я, если спрошу у тебя совета… Что надо еще предпринять, чтобы одержать полную победу в 1981 году? А?
— Не знаю.
— Знаешь.
— Не знаю.
— Знаешь! Дай совет.
Он помолчал, потом сказал:
— Обратитесь к Хусейну, отцу Бабрака Кармаля. Его вера — моя вера.
Я знал, что отец Бабрака, генерал-полковник в отставке, в прошлом командир армейского корпуса, который дислоцировался в районе Герата. Что сейчас он отошел от общественно-политической деятельности. Но, естественно, как личность незаурядная, видная в Афганистане, он обстановку знает и по-прежнему интересуется положением дел в армии. За совет я поблагодарил Халиля. И он ушел.
Я ждал еще одного звонка из Москвы. И телефон зазвонил. Перед заходом не по-зимнему яркого кабульского солнца засигналила «булава» — Николай Васильевич Огарков. Он, как всегда корректен, конкретен, немногословен.