— Генеральный штаб располагает всей полнотой информации. Одобряю твои действия и поддерживаю. Крепись! С Новым 1981 годом — от меня и Раисы Георгиевны — тебя и Анну Васильевну. Поправляйся. Обнимаю!
— Спасибо…
Я ждал еще одного визита. Но ни посол Табеев, ни представитель КГБ Спольников, ни представитель ЦК КПСС при ЦК НДПА Козлов у меня в госпитале 31 декабря не побывали. И я прекрасно понимал, почему. Ну да ладно, решил я. Пусть так все и останется. А может, они закрутились с подготовкой к Новому году? Вряд ли, вероятно, причина другая… Скорее всего то был намеренный и не очень хорошо продуманный демарш — уж дипломаты так не поступают, если они — дипломаты. Теперь же мы становились еще дальше друг от друга, несмотря на то что продолжали делать одно дело, согласованно решать одни и те же задачи.
За большим госпитальным окном угасал короткий зимний день. В то время я перечитывал «Окаянные дни» Ивана Бунина. Хоть описана им другая эпоха и другие обстоятельства, но настроение все такое же — грустное и тревожное…
Так, в новогоднюю ночь мы с Анной Васильевной оказались в госпитале вдвоем, наедине со своими мыслями о прошедшем годе и особенно о наступающем, о войне, в ведении которой мне приходилось за многое отвечать…
В госпитале появилось время о многом подумать, многое критично оценить…
Судьба наших войск и войны в Афганистане решалась не в Кабуле, решалась не послом, не Главным военным советником и не другими должностными лицами. Она решалась прежде всего в Москве, в Политбюро, в Комиссии Политбюро… Мы в Кабуле это осознавали. В то же время, без нашей объективной оценки реального положения дел ни Генштаб, ни Министерство обороны, министр — не могли объективно оценивать эту обстановку и решать дальнейшую судьбу войны и нашего присутствия в Афганистане.
Нельзя было сбрасывать со счетов и афганское руководство, людей, стоявших у вершин власти — прежде всего ПБ ЦК НДПА во главе с Бабраком, правительство во главе с Кештмандом. Это и армия во главе с Рафи, СГИ во главе с Наджибом, Царандой во главе с Гулябзоем и многие другие государственные, политические, общественные организации, которые к этому времени уже были созданы в Афганистане — или самостоятельно под эгидой советских советников, или с помощью и при абсолютном давлении и по указанию политического и государственного руководства Советского Союза. Допустим, считалось необходимым начать формирование профсоюзов в Афганистане. И моментально принимается решение. Направляется в страну большая группа профсоюзных деятелей из СССР во главе с председателем Совпрофа Литвы товарищем Ференсисом. Но это еще куда ни шло. Профсоюзы вроде бы нужны, даже когда в Афганистане идет война. Ну, а вот, допустим, Госстрой СССР направил в ДРА тоже большую и квалифицированную группу проектировщиков, архитекторов, дизайнеров по оказанию помощи в градостроительстве — самое время!.. Морфлот СССР тоже направил (как раз весной, в апреле-мае) группу специалистов для изучения, планирования и совершенствования водной системы. А ведь в Афганистане нет ни одной — ни одной! — судоходной речушки. Из Министерства связи также приезжали инженеры для создания в Кабуле и других городах сети автоматической телефонной связи. Хотя телефонными линиями Кабул был связан лишь с центрами провинций, но не с уездами и волостями. Очевидно, Москва работала с предвидением и русским размахом.
Естественно, все эти представители из нашей страны жили в Кабуле в хороших условиях, получали неплохие деньги, но из Кабула они, как правило, не отлучались — война, какие уж тут поездки! Зато писали донесения, проявляли озабоченность своей судьбой, гордились, что выполняют интернациональный долг. Ну, а послу — это на руку — огромная советская колония вся при деле, и он — ее руководитель. Я, конечно, не смогу сказать, какова была общая численность всех наших советников при партгосаппарате в ДРА. Но однажды на совещании у посла я увидел руководителей этих советских представительств и групп — и ужаснулся: их было слишком уж много, около тысячи! Причем это только руководители…
С Владимиром Петровичем Черемных и Виктором Георгиевичем Самойленко мы решили с первого, самое позднее со второго января, как только позволит мое послеоперационное состояние, ежедневно по два-три часа — вместе с Илмаром Яновичем Бруниниексом — рассматривать, анализировать обстановку, в которой нам предстоит действовать в ближайшие месяцы — и политическую, и военную, и экономическую, и национальную, и религиозную и т. д. Нам не хватало в этом обсуждении Шкидченко. (Силами третьего армейского корпуса в те дни велись тяжелые бои в районе Хоста, где для организации взаимодействия с частями 40-й армии и находился Петр Иванович.) Опыт проведения подобных анализов у меня, естественно, имелся. Важно выслушивать своих товарищей, вникать в их соображения, учитывать их мысли. Но решающее слово, конечно же, оставалось за мной. И я старался высказывать свое решение так, чтобы оно становилось безусловно понятным и предельно ясным для подчиненных.