Впрочем, наши служебные отношения с командующим ТуркВО Юрием Павловичем Максимовым были вполне нормальными, без осложнений. Мы вели войну. Суть ее понимали одинаково, боевые действия планировали согласованно. Разница была в том, что я постоянно находился в ДРА и непосредственно участвовал в боевых действиях, а Юрий Павлович ежемесячно, но только на 5–7 суток прибывал в свою 40-ю армию. Но и он участвовал в боях, общался с Бабраком Кармалем, послом и, конечно, со мной.
Другое дело Табеев. Как нам потом обоим стало известно, он неоднократно пытался вбить клин между ГВС и командующим войсками ТуркВО, столкнуть нас лбами.
Это ему не удалось.
Основу боевых действий в Афганистане составляла афганская 180-190-тысячная армия. Ни СГИ (ее 10-15-ты-сячный Хад), ни Царандой (50–60 тысяч неорганизованной, плохо вооруженной массы), а именно армия. Поэтому если в Москве доминирующая роль принадлежала Андропову, то здесь, все-таки — Главному военному советнику. Не потому, что это был я, а потому, что у ГВС — такое должностное положение.
Конечно, я понимал и роль представителя КГБ, его тесные взаимоотношения с послом, который себя чувствовал во многом от него зависимым. Посол прекрасно знал: помимо посольской информации еще идет информация и по линии КГБ. А секретарь так называемого парткома посольства? Это хоть и представитель ЦК, но он ангажирован Комитетом, и, проводя через партком, под видом коллегиальности, линию посольства, в действительности проводил линию Комитета.
Еще несколько слов об отношениях с парткомом. В партком входили посол, представитель КГБ, представители от ЦК партии, от профсоюзов, от торговых организаций, от комсомола, от журналистов. Они коллегиально направляли деятельность должностных лиц, ведающих определенными направлениями. Их постановления, их решения были обязательными для всех советских граждан. Если бы кто-нибудь уклонился от выполнения решения, то мог очень скоро оказаться отправленным домой, как неоправдавший доверие ЦК КПСС в стране пребывания. И я был коммунистом, тем же активным членом партии, но моя «партийная работа» выражалась в действиях Главного военного советника. А партком посольства хотел заполучить в свои члены либо Главного военного советника, либо одного из двух его заместителей. Для чего? Для того, чтобы диктовать им свою линию, быть определенной прослойкой между ГВС и его администрацией, политическим руководством Афганистана и московской Комиссией, то есть свести ГВС и его аппарат на положение соподчиненности, полной согласованности действий с послом и его аппаратом. Первым разгадал этот ход посла Виктор Георгиевич Самойленко. И мы стали думать: как уйти от этого?
И вот в одном из разговоров с Епишевым я изложил ему нашу позицию.
— Александр Михайлович, — ответил он мне, — ты, возможно, мудрствуешь. Мой опыт посла — и в Румынии, и в Югославии — говорит, что ничего плохого не случится, если ты или, допустим, Виктор Георгиевич войдете в состав парткома.
— Алексей Алексеевич, это, конечно, большое доверие. Но я вижу доверие Главпура и Центрального Комитета уже в том, что вхожу в состав ЦК. Не будет ли перегрузки?
Старик Епишев немного помолчал. У него должен был, как я в тот момент надеялся, сработать опыт не посла в Румынии и Югославии, а чувство ответственности как военачальника за ведение боевых действий в Афганистане.
— В этом какая-то доля резона есть.
Надо было дожимать. Говорю:
— Алексей Алексеевич, когда вы работали послом — вторая мировая война уже закончилась, было мирное время. А ведь тут — война, и вы меня так перегрузите, что мне некогда будет и в Москву докладывать о ведении боевых действий. Все буду на парткоме, да снова на парткоме…
— Ну что же, ты нашел верный ход. Так что, давайте, вы там пока согласуйте этот вопрос, а мы здесь подумаем.
Как они думали-согласовывали, не знаю, но в скором времени он вышел на меня. И сказал:
— Я докладываю (а Алексей Алексеевич был человеком, уважительно относящимся к другим, человеком деликатным, и слово «докладываю» употребил без иронии): вы держите хорошую связь с посольством, и пусть Виктор Георгиевич чаще бывает на заседании парткома.
— В составе парткома?
— Нет! Не надо, зачем? Он пусть присутствует и взаимно информируйте там с посольскими друг друга. И после паузы:
— А у себя-то партком создали? — спросил Епишев.
— Конечно, — говорю. — У нас есть партийная организация, партийный комитет.
— Вот и хорошо.
Ну и слава Богу, подумал я. Все-таки в политическом смысле это была немаловажная победа. Мы еще раз по оценке ЦК — а я прекрасно понимал, что это сделано с согласия ЦК — оставались политически самостоятельной, свободной организацией, независимой от посольства, но тем не менее находящейся с посольством в отношениях партнерства, то есть взаимного информирования…