ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В середине января Кабул, и особенно горы вокруг него, искрились белым, пушистым снегом. Для меня, жителя средней России, повидавшего и Север, и Дальний Восток — все равно этот снег казался удивительным. Он напоминал мне своей белизной цвет хлопка первого сбора в пойме среднего течения Нила, в Египте.
Температура упала до минус пяти-семи градусов. А центральное отопление в городе, конечно же, было тогда далеко не во всех саманных хижинах. Наверное, лишь четверть или треть строений, а может быть и меньше, имели центральное отопление. Множество же домишек, ютившихся на предгорьях, на окраинах Кабула, обогревались примитивными печурками.
И, казалось, жизнь в Кабуле замерла. Дрова — да какие там дрова! — сухие коренья деревьев продавались на вес. Причем, килограмм таких дров стоил дороже хлеба, картошки, и, пожалуй, сравнялся в цене с мясом.
То, что мы разработали в госпитале — то и начали практически осуществлять. Прежде всего, конечно, мне нужна была встреча с Бабраком Кармалем. Почти за две недели, что мы не виделись, многое произошло, и надо было определиться — что делать дальше? Как политически закрепить успехи боевых действий конца 1980 года, и как еще более продуманно и решительно продолжать войну и добиваться насаждения народно-демократической власти. Это — главное.
Идти к Бабраку я решил с министром обороны Мухамедом Рафи. Дело вот в чем. В последние месяцы, во всяком случае в ноябре-декабре, Рафи неоднократно — поначалу робко, словно опасаясь моей реакции, а потом более твердо, стал говорить, что ему все труднее участвовать в работе заседаний ПБ и Реввоенсовета. Военные успехи прогрессировали, — а установление народно-демократической власти не успевало за этими успехами. И среди членов Политбюро, особенно Нуром и Наджибом сдержаннее Кештмандом и Ротебзак, стала высказываться такая мысль: там, где мы отвоевываем волость, уезд, аул, — надо оставлять на более длительный срок подразделения прежде всего 40-й армии и, разумеется, армии ДРА. И чем дальше развивались события, тем тверже и тверже высказывалось министру обороны это суждение. Дело осложнялось еще и тем, как объяснил мне Рафи, — что присутствуя на заседаниях ПБ и особенно на совещаниях в Реввоенсовете, посол Табеев, либо молча, одобрительно кивал головой — тем самым поддерживая Нура, Наджибуллу в их предложениях оставлять на более длительное время войсковые подразделения в отвоеванных нами населенных пунктах — либо впрямую заверял Бабрака, что «мы сделаем все, чтобы на длительное время оставлять подразделения 40-й армии» и ВС ДРА для укрепления народно-демократической власти и обеспечения ее полной победы.
Я понимал, что через Рафи перебрасывался мостик на аппарат ГВС и на меня. И я стремился эту идею в самом зародыше разоблачить и загасить. Сделать это было не просто, действуя только через Бабрака и не принижая при этом роли Рафи. Ведь Рафи отнюдь не был статистом при ГВС! Точнее говоря, вначале, быть может, его роль и можно было отчасти сравнить с ролью статиста. Но с течением времени он набирал вес. Этот в недавнем прошлом командир танкового батальона, став министром обороны и вращаясь среди генералов и офицеров аппарата Главного военного советника, общаясь с генералами своего штаба — а там были выпускники нашей Академии Генштаба и других наших академий — прогрессировал в знаниях, набирался опыта. Работать с ним становилось легче, и уже можно было через него оказывать влияние на Генштаб и все ВС ДРА. Но этого было пока недостаточно. Мы нуждались в укреплении позиции Мухамеда Рафи в высшем политическом руководстве, в ПБ и Реввоенсовете страны.
Как-то Рафи очень удивил меня. «Учу русский язык», — сказал он мне без акцента, на чистом русском языке.
Я поинтересовался, каким образом. Он ответил:
— Ежедневно запоминаю несколько слов.
Я похвалил и спросил,
— Из какой области слова-то запоминаешь?
Он ответил, что из бытовой. Слова-то, наверное, все одни и те же, предположил я. Но он возразил:
— Учителей я меняю…
Мы-то прекрасно знали, что этот министр пользуется благосклонностью афганских эмансипированных красавиц. Но то, что он занимается еще дополнительно русским языком, частенько меняя учителей, то есть учительниц — это было для меня неожиданностью. Позже мы, конечно, навели справки и узнали, что среди учительниц было немало наших девчат, милых госпитальных медсестер. Вот так и учил министр обороны ДРА русский язык. Я ему как-то сказал: «Не очень увлекайся сменой учителей».