— Саня! — продолжала плакать жена. Ее голос прервал разрыв снаряда.
Глухой тяжелый удар потряс виллу… Очевидно, били из безоткатного орудия… Посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, запахло горелым… Снаряд взорвался на втором этаже в спальне… Храни нас, Господи…
— Ложись! — на пределе голосовых связок, как будто передо мной был полк, а не два человека, — крикнул я Анне Васильевне и Бруниниексу.
Снаряды рвались один за другим. Дым, гарь… Казалось, мы — в ловушке. По стенам виллы барабанили осколки.
Беспомощные и охваченные страхом, лежали мы на полу.
И вдруг:
— Ал-ла-аа Акба-а-ар! А-а-а!
Это — атака, развязка близка… Но вот мы все отчетливее слышим нарастающий гул моторов и стрельбу автоматического оружия. Пули бьют по стенам, по крыше, по еще уцелевшим остаткам стекол в окнах и дверях.
Похоже, на выручку идет батальон десантников. Спасены.
— Мать, мы будем жить, — и я обнял дрожащую и плачущую жену.
Минут 40–50 длился тот бой. Мы с Анной Васильевной чувствовали себя опустошенными и обессиленными. Рядом с нами находились Бурденюк и Артамонов с автоматами, Бруниниекс — тоже потрясенные пережитым.
Ветер гулял по холлу. Всюду битое стекло. Двери и оконные рамы сорваны. Пахнет дымом, как после пожара.
Атака была дерзкой. Но и охрана, конечно, оказалась на высоте, да и десантный батальон подоспел вовремя. И все же не обошлось без потерь…
Почерк проведенной атаки, ее внезапность и интенсивность говорили о новых, еще непонятных нам намерениях противника.
Да, чуть не забыл сказать (возможно повторюсь): вилла ГВС находилась в районе иностранных посольств, таким образом, моджахеды своим нападением показывали всем западным представителям, что достигнутая Советами «стабилизация» в Афганистане — не более, чем преувеличение. Уж если в центре Кабула бьют охрану Главного военного советника — то какая же это стабилизация или тем паче «победа»?
Примерно через час после боя, когда мы с Бруниниексом работали в единственной уцелевшей на втором этаже комнате — моем кабинете, — Анна Васильевна отдыхала в кресле рядом с нами, прикрыв глаза, к вилле подъехали на трех БМП министры обороны, СГИ и МВД, с ними — Черемных и переводчик Костин. Владимир Петрович выглядел более чем обычно взъерошенным и агрессивным.
— Вот привез защитников великой Саурской революции, — с ходу выпалил Черемных.
Афганцы дружно в пояс раскланивались, выражали сочувствие Анне Васильевне. Она, извинившись, вышла из комнаты.
— Борцы-храбрецы, — бубнил Черемных.
Афганцы продолжали сочувствовать, сожалеть, просить прощения…
— Ладно, хватит сюсюкать! — И, обращаясь ко всем, но глядя в упор на Наджиба, я спросил:
— Почему не сработала агентура?
Костин переводит. Афганцы молчат. Черемных и Бруниниекс насторожились.
— Кто предупредил охрану дворца о возможном нападении моджахедов?
Костин переводит. Афганцы молчат. Лицо Наджиба багровеет.
— Почему меня не предупредили, Наджиб? А? Почему?
Наджиб заерзал в кресле…
Вошла Анна Васильевна с подносом, на нем бутылка коньяка, рюмки, конфеты. Поставив все это на стол, она стремительно вышла из кабинета.
— А он и его заместители все время либо врут, либо дают устаревшие данные! — взорвался Черемных.
— Мягче, мягче, Володя, — стараюсь я тихо успокоить его.
— Так воевать нельзя!
Афганцы обескуражены и молчат.
— Можно налить? — спрашивает Черемных.
— Наливай… Пейте, — примирительно предлагаю я, — да дело знайте.
Все выпили. (Я как обычно не стал.)
— Сегодняшний бой за виллу — печальный урок для всех нас. И позор. — Снова тишина.
— Я еще налью?
— Налей еще. А потом — еще!
— Понял!
Афганцы залпом опрокинули одну за другой две рюмки, закусив конфетами.
— Трупы до утра свезите к мечетям. Пусть муллы их отпоют, воздадут почести: моджахеды погибли в бою.
Костин перевел.
Афганцы встали, помолились.
Попрощался я без объятий. Черемных проводил их.
А вернувшись, Владимир Петрович дал волю словам:
— Наджиб — сволочь! Продажная шкура!
— И доверенное лицо Ю. В. — добавил я.
— Ведь он же знал!..
Черемных всегда болезненно реагировал на подлость, а уж всякую двусмысленность со стороны афганских руководителей, ради которых мы тут жизнями рисковали — он на дух не переносил.
Но у меня не было никакого желания в тот момент вести разговоры на заданную тему ни с Черемных, ни с Бруниниексом.