Анахита, что-то сказала Голь Ака.
— Леди информирует вас… В ближайшее время в Кабуле будут сформированы три женских батальона… Каждый по 200 девушек, — говорил Голь Ака, а Анахита, слегка кивая головой, в упор глядела на меня, изучая мою реакцию. — Один батальон медсестер, другой — радисток-телеграфисток, третий — регулировщиц на дорогах…
— Прекрасно! — не найдя ничего умнее, с ходу ответил я, — это чудесно: женщины-патриотки участвуют в укреплении революционных завоеваний в Афганистане…
Мне вдруг стало стыдно за эти показные слова, сказанные не вовремя и не к месту. Но — воробей вылетел…
— Леди разрешила мне, кхе-кхе, вторую, — и он залпом опрокинул рюмку коньяка.
Анахита медленно ела мороженое с орехами, запивая крепким-крепким чаем. Неужели только за этим, чтобы сообщить мне о сформировании трех женских батальонов пришла она ко мне? Вряд ли…
— Леди глубоко переживает, — гортанил Голь Ака, — что у нас на родине и за ее пределами все меньше и меньше стало истинных хранителей заповедей Корана… — Анахита в упор глядит на меня, — Коран запрещает убивать женщин и детей… Даже на войне… — Анахита нахмурилась, — О, Аллах Акбар! Сколько женщин, детей Афганистана убито, подвергнуто издевательствам, мытарствам…
— Выпью, кхе-кхе, еще…
Я налил Голь Ака рюмку, он лихо ее опрокинул.
— Вот и недавно, — продолжал он, — напали боевики-моджахеды на вашу виллу… Анна Васильевна… кхе-кхе, — он уже сам налил себе — была на краю гибели… Кхе-кхе…
Анахита Ротебзак, молча, стремительно встав и подняв сложенные ладони перед лицом, повернулась на восток, нервно и быстро зашептала молитву.
Я встал. Голь Ака уже стоял, склонив голову… О, Бог мой… Я всю жизнь буду помнить эту молящуюся в экстазе женщину, и слезы на глазах рябого генерала Голь Ака!.. Казалось, вечность проходит и превращается в миг… Да, эта женщина по-настоящему и глубоко страдала за несчастную судьбу своей Родины… Страдала… И боролась то ли за нее, то ли против… В ту минуту душа моя едва не исторгла: — Да пропади все пропадом! Людям хочется жить. Им нужен мир! А мы… тут… занимаемся убийством — ради чьих-то властных амбиций…
Я, действительно, испытал минуту потрясения — столь неподдельно искренней была Анахита.
— Леди просит выпить с вами…
Я налил две рюмки.
— Она говорит, что Аллах не допустит больше… чтобы Анна Васильевна подвергалась смертельной опасности… Леди очень просила об этом Аллаха…
— Большое спасибо!
Анахита и я, глядя друг другу в глаза, думая каждый о своем, молча пьем небольшими глотками из маленьких рюмок… Голь Ака опрокидывает одну за одной.
— Мы, пожалуй, пойдем, кхе-кхе…
Они уходили от меня — Голь Ака нетвердыми шагами, а Анахита Ротебзак как-то вмиг постарев, но гордо и величественно…
Я был вывернут наизнанку… И тут вспомнились мне слова Халиля, сказанные накануне, во время нашей встречи на учебном центре:
— Я вчера побывал у муллы в Центральной мечети Кабула и просил его, и молил Аллаха, чтобы ваша вилла…
В ту минуту ко мне подошли Черемных и Бруниниекс, и Халиль замолк.
Вернувшись домой, я обо всем рассказал Анне Васильевне. Она поделилась своей догадкой:
— Саня, мусульманки традиционно почитают верную дружбу. Вот Анзхита и отблагодарила тебя, нас за то, что в свое время ты исполнил ее просьбу — помог ее земному богу покончить с пьянкой.
С тех пор и до конца моего пребывания в ДРА на виллу, где я жил, ни разу (ни разу!) больше не совершались нападения. Уж, действительно, не белый ли платок бросила Анахита между моджахедами-боевиками и моим кабульским жилищем?
Молитва Анахиты, Голь Ака, опрокидывающий рюмку за рюмкой, недосказанные слова Халиля… какая-то незримая связь между этими, живущими в памяти образами до сих пор то и дело волнуют меня, оживляет всю цепь предшествующих и последующих воспоминаний об афганской войне, о ее тайнах, о ее правде…
У каждого участника этой треклятой войны, видимо, своя правда, свои образы, своя цепь воспоминаний — вероятно, столь же глубоко охватывающая сознание, и возвращающая каждого к невозвратимому…
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Мы провели рекогносцировку на учебном центре первого армейского корпуса и затемно возвращались в Кабул.
Город был пустынен. Но чем ближе к центру, тем чаще встречались смешанные патрули. На перекрестках, у мостов, у государственных учреждений — танки, БМП или БТР. Во всем чувствовалось тревожное напряжение. Террором и диверсиями пешаварское руководство явно стремилось доказать, что никакой стабилизации обстановки, никаких побед, одержанных советской и афганской армиями в конце 1980 года, на самом деле нет, как не существует в республике и никакой твердой власти.