У посольства нас встретили посол, советник ЦК НДПА от ЦК КПСС Козлов Сергей Васильевич, советник председателя СГИ генерал Спольников Виктор Николаевич и, как ни странно, еще и третий секретарь посольства, долговязый майор КГБ. Я этого кагэбэшника не любил, зная, как во время бесед посла с кем-нибудь из посетителей он умудрялся поправлять даже самого Табеева. Посла, конечно, это коробило, однако далеко не всегда он решался удалять майора из зала. Тем не менее я настаивал именно на этом — и Табеев, кряхтя, соглашался.
Итак, мы поприветствовали друг друга. Посол предложил пройти в кабинет. Но я твердо отказался. Понятно было, что в его кабинете будет вестить запись беседы. А я этого не хотел. Поэтому предложил работать в большой комнате рядом со столовой. Послу это не понравилось. Он нервно сказал, что, мол, по праву «хозяина» предложил бы разговаривать все-таки в его кабинете. (Если у посла появлялся акцент, это означало, что он сам себя взвинчивает и теряет контроль над собой.) Я ответил, что по праву гостя прошу все-таки работать не в кабинете.
— Ладно, — согласился посол.
Еще я попросил его соблюсти прежний уговор: работать трое на трое. Посол настойчиво предлагал четвертого в качестве секретаря. Но я возражал. И тут я увидел, что лицо его стало склеротически-пунцовым с синими прожилками. Я даже подумал, что на этом наша встреча может и закончиться.
— Шумел, гудел пожар московский, Дым расстилался по реке, — спокойно речитативом продекламировал Козлов.
— Хорошо, — Табеев принял наши условия.
И вот мы в большой комнате, где обычно разносили аперитив, когда посол принимал гостей.
Я разложил карту и начал, официально обратившись к товарищам из посольства, каждого назвав «уважаемый» да и по имени-отчеству. Строгость обстановки требовала и строгости в обращении, подчеркнутой официальности.
— Я хотел бы изложить выводы по ситуации за последние два-три месяца, то есть до 1 января 1981 года, а также наши планы на январь-февраль.
Не успел я сказать первые слова, как посол уже бросил реплику:
— Какие же планы? Инициатива-то ушла из ваших рук!
— Ну, это как посмотреть.
— Да как! Убийства, взрывы по всей стране…
— Фикрят Ахмедзянович, это еще не определяет всей обстановки. Мы владеем центрами всех 29 провинций, жизненно важными районами страны, дорогами.
— А что толку в этом, когда террор свирепствует, диверсии повсюду — в Кабуле, в крупных городах. А вы заняты боевой подготовкой. Создаете все какие-то резервы…
Черемных, конечно, не выдержал:
— А старик Кутузов говаривал: «Доколе генерал сохранил резерв, он непобедим».
— Так в чем же смысл вашей борьбы? — спросил посол.
— Планом на январь-февраль предусматривается освобождение 12 уездов и 12 волостей. Укрепление власти в 33 уездах и в 13 волостях.
— А потом через 5–7 дней снова будут сняты гарнизоны, и снова власть будет утрачена?
— Да, так получается. И если хотите знать, к тому, что мы отвоевали у моджахедов в сентябре-декабре, за истекшие недели января ничего не прибавилось.
— У вас не армия!
— Фикрят Ахмедзянович, армия-то — у Афганистана, где вы Чрезвычайным и Полномочным…
— Эту армию к чертов матерь надо разогнать!
Опять акцент выдал раздражение, даже злость посла. Ладно, подумал я, хочешь слушать нас, Чрезвычайный и Полномочный, слушай. А не хочешь — мы ведь можем карты свернуть и — достойно уйти.
Самойленко попробовал успокоить посла:
— Как же можно разогнать афганскую армию?
— А так! Она — хальк! В ней тринадцать с половиной тысяч хальк?
— Да, в ней тринадцать с половиной тысяч представителей крыла хальк на 180–185 тысяч ее общего состава, — отвечаю.
— А парчам в стране всего 1300–1500 человек.
Самойленко продолжал:
— Вы стараетесь насаждать парчам сверху вниз. А не наоборот…
— А вы сопротивляетесь.
Черемных резанул:
— А если бы не сопротивлялись, давно бы этой армии не было. Пришла бы к власти парчамовская элита и некому было бы воевать…
После тяжелой, недолгой паузы Черемных продолжал наращивать удар:
— Парчам-феодалы в атаки не ходят. Все по кабинетам, да по дворцам околачиваются…
Посол отрезал, что он с этим не согласен.