— Парчамисты крепче идейно, знают основы марксизма-ленинизма…
— Ха-ха! Ха-ха! — нахально загоготал Черемных. — В цепи с автоматом надо бежать и стрелять — тр-тр-тр — стрелять и стрелять. А не основами овладевать…
— Вы военспец, а не политик, генерал! — выкрикнул Табеев.
— Этим и горжусь, — отпарировал Черемных.
Спольников попытался ввести разговор в спокойно русло; мол, давайте все-таки взвесим, оценим, придем к какому-то выводу.
Но Табеев все горячился:
— А мы кажется уже пришли. Точнее — не придем вовсе.
Почему же он так вел себя? А тому были серьезны причины. Я уже написал ранее, что переворот 1979 года (приведший к вводу наших войск) был парчамистским. До этого все крыло парчам Амин либо разогнал, либо казнил, либо верхушку в лице таких людей, как Бабрак, Нур, Ротебзак — отправил послами в разные страны. А остатки парчамистов пребывали в глубокой конспирации. И давали информацию вот этим руководителям парчам, находившимся за границей или в тюрьме. Амин форсировал рост своего крыла — хальк. И, конечно, прежде всего в армии, СГИ и Царандое. Но когда парчамистский переворот был совершен и в Афганистан ввели 40-ю армию, афганская-то армия осталась. Парчамистам удалось только хальковскую СГИ разогнать, создать свою СГИ и поставить во главе ее Наджиба. А Царандой — слабо вооруженная организация, многочисленная, но малодееспособная, особой роли в стране не играла. Хальк же сохранялся как жесткая, цементирующая организация в ротах, батальонах, полках и уже теперь меньше — в дивизиях, потому что сверху вниз — от министра обороны, и до половины состава управления дивизий были парчамисты. А посол, руководствуясь указаниями по поддержке ЦК и ПБ парчамовского направления проводил жесткую линию парчамиза-ции в стране. И в то же время хотел, чтобы это шло и в армии. А мы-то прекрасно понимали, что если парчамизация полностью охватит армию, то армии, как организации не будет. Она развалится. Рухнет. Худо-бедно, а все-таки тринадцать с половиной тысяч халькистов сейчас составляют костяк армии (сержанты, младшие офицеры, кое-где сохранившиеся от репрессий парчамистов старшие офицеры, даже генералы) — эти люди с оружием в руках, обученные воевать и воюющие с душманами и ненавидящие господ парчамистов, покинув армию, тем самым разрушат ее до основания. Посол, зло и намеренно не понимая этого (или только изображая непонимание, ибо трудно представить, чтобы Табееву не были ясны столь очевидные вещи) в своих суждениях доходил до абсурда: «к чертов матерь» разогнать эту армию, как царскую армию в 1917 году в России и создать новую. Я понимал опасность этой исторической аналогии. И знал, что в этом проявлялась, между прочим, непримиримая борьба, которая шла еще между послом и Соколовым с Ахромеевым. И, безусловно, по наследству идеи Соколова и Ахромеева, а значит, и министра обороны — я принял как свои, и твердо придерживался этих позиций. Я знал, кто за мной стоит. Я был непреклонен. Посол тоже жестко отстаивал свою позицию, он исполнял не столько волю Громыко, сколько Андропова, который поставил у власти парчамистов и требовал парчамизации армии. Слава Богу (под влиянием Соколова и Ахромеева) Устинов на сей раз «не лег под Андропова». Я это знал и плевал на злые реплики Табеева. И это, конечно же, выводило посла из равновесия. И мы знали, что раздаваемые им чрезмерные авансы членам Реввоенсовета и членам Политбюро ЦК НДПА, с которыми он часто общался, не подкреплялись нашими действиями. А эти авансы он все же продолжал выдавать. И в результате их неисполнение било по его авторитету, с чем он, конечно, не был согласен. Даже озлобился на аппарат ГВС.
Все обстояло именно так — очень сложно и на грани абсурда. Казалось бы, представители одного и того же советского государства, имевшие высокие ранги, выполняя задачу ПБ и Комиссии ПБ, должны были бы работать в согласии. Но в реальности этого согласия не было, и наша попытка найти компромиссное, но деловое решение не увенчалась и на сей раз успехом. Так эта борьба и продолжалась — и при мне, и после моего отъезда.
В результате этой и других встреч я убедился, что наши попытки выработать единые принципиальные взгляды на совместную дружную работу с Послом — цель недостижимая. Посол пытался все свести к своему пониманию событий и принятию решений в соответствии со своим пониманием обстановки. Я и мои помощники не хотели этого и не должны были этого допускать.
Продолжу описание встречи. Самойленко убеждал посла:
— Фикрят Ахмедзянович, опять остается политически необеспеченным укрепление народно-демократической власти в волостях и уездах. Особенно в аулах.