Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
Залпом осушив фужер, аккуратно поставил его на стол, встал и молча вышел…
Мы, военные, изумленно переглянулись.
— Теперь до утра не покажется, — обронил Спольников.
Сергей Васильевич Козлов был направлен в Афганистан на должность Политического советника при ЦК НДПА решением Политбюро — с должности секретаря обкома КПСС одной из среднероссийских областей. Он запомнился мне как человек образованный и деликатный, приятный в общении. Но, попав в эту обстановку, да еще к такому решительному, властному и неуравновешенному послу, он, вероятно, не находил себе места, а, может быть, быстрее всех нас понял, что тут каши не сваришь — теми методами, какими действовали советские представители.
Много романсов мы услышали от него. Каждый обед при нашем очередном посещении посольства заканчивался тем же эпизодом. Он брал фужер, наливал в него «смирновки», пел куплет романса и пропадал до утра.
Вероятно, в совершенстве он знал и владел репертуаром Петра Лещенко, Александра Вертинского, Анастасии Вяльцевой, Вадима Козина, Изабеллы Юрьевой… Бывало, трогательно, до слез, он пел:
— И теперь в эти дни,
Я как прежде один.
Ничего уж не жду от грядущих годин…
То ли был он слишком одинок, то ли умнее всех нас, и этими романсами старался заглушить свое неприятие войны. Но делать было нечего — положение обязывало исполнять указания из Москвы.
Не знаю, справедлив ли я в своих предположениях, но как бы то ни было, относился я к Сергею Васильевичу с теплом и симпатией, он напоминал мне по своему характеру и психологии некоторых героев чеховских пьес.
Вернулись мы к себе уставшими и раздосадованными. И, пожалуй, опустошенными. Ведь мы столько времени потратили и в таком напряжении работали, чтобы убедить посла в необходимости определенных конкретных шагов единения, и в то же время наталкивались на его амбициозность.
Самойленко прямо сказал:
— Привык у себя в Татарии шурум-бурум наводить… — и добавил: — Опасный человек.
— А я люблю с ним поцапаться! — обронил Черемных.
Мои друзья спросили меня, что это были за слова, о которых посол потерял дар речи.
— Идиоматический оборот, — уклонился я. — Непечатный.
— А знаете что! — говорит Владимир Петрович, — я ему придумал месть, так сказать «сюрприз».
И Черемных поведал свой замысел.
Я видел по Самойленко, что он ранее уже с Черемных обсуждал этот коварный замысел, и был с ним согласен.
— Циник ты, Володя, — зло вырвалось у меня.
— Александр Михайлович, это же для расцветки истории.
— Пусть делает, — Аллах простит, — заступился за Черемных Самойленко.
— Все будет чисто и шито-крыто… Как у Мориса Дрюона.
Черемных знал, что в свободное время я роман за романом читал «Проклятые короли», где масса интриг, коварства и злодейства.
— Разрешите? А?..
То, что Черемных предлагал, было за пределами моего морального кодекса. Но и соблазн был большой… И что-то подленькое под ложечкой толкало, толкало на решение…
— Володя, ты — не докладывал, а я — не слышал…
— Понятно!
Подробно суть «сюрприза» я и по сей день не готов изложить… Скажу только, что не обошлось тогда без построения известной фигуры — треугольника, в котором один из углов занимала женщина…
На следующий день я собирался, как и было запланировано, вылететь с большой оперативной группой в Кундуз. Черемных оставался на хозяйстве. Самойленко проводил политические мероприятия по нашему плану вместе с Голь Ака, наведываясь в правительство, к министрам, встречаясь с интеллигенцией Кабула. А мне предстояло в течение 8-10 суток проинспектировать войска. Меня ждали встречи с командирами самого разного уровня. В частности, важно было проверить охрану и оборону дороги жизни — через перевал Саманган — от Термеза до Кабула. Там продолжались частые диверсии, сжигались и подрывались машины. Попавших в плен водителей зверски пытали, а потом сжигали. Наши надежные заставы, по предложению Черемных, следовало укрепить, выставить через каждые 200–300 метров дороги железобетонные колпаки, где наши воины вместе с воинами 20-й пехотной дивизии круглосуточно несли бы охрану пути, по которому шел поток грузов из СССР в Афганистан.
Утром чуть свет я со своей оперативной группой на самолете Ан-24 вылетел в Кундуз. Вслед за нами с наступлением рассвета должны были подлететь туда четыре вертолета с большой охраной.
На аэродроме меня встретил командир 201-й мотострелковой дивизии полковник Дрюков. Высокий, стройный, красавец-богатырь лет под сорок. Рядом с ним несколько военных из управления дивизии и несколько человек в штатском. Дрюков коротко доложил обстановку и пригласил меня в штаб дивизии.