Генерал Шкидченко, словно сойдя с панорамы Рубо, своей внешностью — ростом, чубастостью, повадками властного, сильного и доброго, но и упрямо резкого человека — всем нам напоминал известного героя 1812 года — генерала А. П. Ермолова.
«Смирись, Кавказ, идет Ермолов!»
Кавказ не смирился…
А что будет с Афганистаном?..
Вот о чем мы говорили в то утро.
— Власть в аулах находится в руках исламских комитетов… Функционеры парчам из провинции в аулы не ездят.
— Даже когда там находятся подразделения афганской или Советской Армии?
— Так точно, Александр Михайлович!
— А хальк?
— Его в провинциях нет. Вырезан.
— Что нового у моджахедов в тактике боя?
— Рассредоточенность. Их девиз: «Ходить врозь, драться вместе!» На вооружении у них «стингеры», базуки, снайперские винтовки, радиомины, радиосюрпризы…
— А какова выучка у моджахедов?
— Очень высокая! Храбрость — отчаянная! В плен не сдаются. Раненых пристреливают — Аллах за это не карает…
— А как воюют наши советники?
— Как волонтеры всех времен и народов — за гроши и чужие интересы, — на щите или со щитом…
— Какие выводы можно сделать о перспективах нашей победы?
— Я докладываю фактуру. Мое дело — воевать. Ваше, извините, обобщать и делать выводы…
Повеяло холодком, но я понял, что более откровенного ответа от Петра Ивановича не получу.
— Ладно! Воюй. Береги себя. Ну а мы тут будем обобщать…
Обнялись на прощание.
— С Богом!
То была одна из последних моих встреч со Шкидченко у меня в кабинете. Спустя несколько месяцев, когда я уже покинул Афганистан, Петр Иванович Шкидченко погиб под Гардезом — его вертолет был сбит. Погибли еще восемь наших солдат и офицеров.
«Мое дело воевать… Ваше — обобщать и делать выводы» — эти слова задели мое начальственное самолюбие, но, оставшись один, я готов был согласиться: всяк сверчок знай свой шесток. (Подтверждением тому и мой разговор с Огарковым об использовании запрещенных бомб. Николай Васильевич, несмотря на свою огромную власть в Вооруженных Силах и непререкаемый авторитет, — даже он со своего «шестка» ничего не мог противопоставить «Инстанции».)
Дверь кабинета тихо отворилась. Вошел раскрасневшийся и улыбающийся Самойленко и официально обратился:
— Здравия желаю, товарищ генерал армии!
Быстро встав из-за стола, подошел к нему.
— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! — в тон ему ответил я.
— Голь Ака исповедовался…
— По-православному?
— Все значительно серьезнее, Александр Михайлович…
— Тогда садись и докладывай.
И вот что рассказал Самойленко:
Голь Ака пришел к нему около шести часов утра (Управление ГВС по-прежнему находилось на казарменном режиме) взбудораженный и причитающий:
— Пропала жизнь… Пропала… О Аллах Акбар!
Выпив с Самойленко несколько рюмок «Смирновки», он совсем раскис. Плача и вздыхая, твердил:
— Шакал я… Злой пастух… — и, рыдая в голос, — захотел господином быть… Пошел к ним… К парчам… Шайтан попутал…
Самойленко, подливая и подливая ему в рюмку, успокаивал его как мог. А он:
— Уйду в хальк! Он победит парчам!!! — и, выпив еще одну за одной залпом две рюмки, — прогортанил: — Скажи: что мне делать?
— И что ты на это ответил? — спросил я у Виктора Георгиевича.
— Три к носу — все пройдет!
— Ты — комиссар Мегрэ, Виктор! Давай развяжем узелок.
— Согласен.
— Ювелиры золото испытывают огнем.
— Знаю.
— А мусульмане истину и верность — ложью…
— О! Это-то я и подумал: провокация!
Нам принесли крепкого чаю.
— Следует опасаться треугольника: Анахита-Наджиба-Голь Ака. Они по Его указке что-то задумали…
— Может, с ними и Табеев?
— Не исключено. Им во что бы то ни стало надо разрушить хальк в армии… Вот что им нужно! Комиссар, будь на высоте! Поутру пей только чай!
И после долгого молчания я спросил Самойленко: