— Но ведь другой нелегал — Коной Лонсдейл-Молодый все же был относительно известен.
— Тоже оставался бы в полной тени, если бы не провал. Поймали с колес, на Западе вышла книга. И все равно об этом великом разведчике и сегодня многого говорить нельзя. Да, наблюдается в этой работе определенный парадокс. Вот ушел из жизни Абель, и ничего о нем не осталось: ни одной кинопленки, кроме кадров из художественного фильма. Действительно было нельзя. Но все равно жалко.
— Мне кажется, что я здесь с вами именно для того, чтоб хоть как-то этот пробел восполнить. И уж если вы сами затронули закрытую тему, то позволю себе спросить: а есть сейчас у вас люди уровня Абеля или Лонсдейла? Ну, которые работают так же, как эти двое?
— В ЦРУ вам ответили бы: «Ноу коммент».
— Как, наверное, и подобает старшему офицеру Службы, вы высокого мнения о коллегах. Но не будете же отрицать — и Абель, и Лонсдейл провалены своими. В те годы предательство было небывалой чрезвычайностью. А сегодня к кому только ваши сотрудники ни перебегали.
— Ну, допустим, не совсем наши. Хотя проблема серьезнейшая. Обратите внимание, когда уходят: 20-е годы, потом 56-й, 57-й при Хрущеве тоже несколько человек соскочило, и вот сегодня, при резкой перемене политической ситуации. Я ненавижу изменников, урон они наносят чувствительный. Но представить, какое психологическое давление уехавший туда испытывает, могу. Раньше нам говорили: «Вы едете к противнику». А теперь человек теряется: что, на кого, как? Нервного срыва не исключаю.
Но на полковника Гордиевского, кажется, не давил никто. Тем не менее сбежал в Лондон.
— Предал и сознает, что приходят и берут твоих. Страшно быть предателем. И как бы ни описывал себя Гордиевский в своих книгах, я уверен, что до конца жизни кошки будут скрести.
— Слышал по какому-то «голосу», будто ему все-таки разрешат вернуться.
— Ерунда. Сам не приедет, если даже разрешат.
— Но жена-то к нему уехала?
— Вот и слава Богу. Правда, теперь они официально развелись.
— Согласитесь, люди теперь сто два раза подумают, стоит ли оказывать вам помощь, если в Службе попадаются такие, как Гордиевский.
— Нам сегодня нелегко. Морально давит. Особенно там. И вы, журналисты, на нас нападаете. Ну, скажите, было такое в США, в Англии? Взяли и огульно записали нас в НКВД.
— А вы не поспешили объяснить разницу между НКВД и Службой внешней разведки?
— Теперь объяснили. Но по-прежнему все говорят о репрессиях НКВД и КГБ, но никто не упоминает о репрессиях против разведчиков. Вы знаете о судьбе резидентов, которые были отозваны в Москву перед войной? Почти все погибли. А что было после смерти Сталина, когда в 1953 г. Берия решил вывезти всех руководителей разведки из-за границы? Трагическая судьба — лагеря, тторьмы. Или возьмите 38-й, когда всех увольняли…
— Вот профессия и теряет престиж. Раньше был ореол, даже слишком яркий. Сегодня нет ничего.
— Вы это зря. Все равно остался если не идеалистический ореол, то пример служения, преданности. Например, само существование разведчика класса Абеля вызывает уважение. И не только у людей, которые пошли по его стопам.
— Но поставьте даже Абеля в теперешние условия, и работать ему…
— Ему было бы тяжелее жить. Вильям Генрихович был человек абсолюта.
— Александр Сергеевич, и под занавес последний вопрос: сейчас в мире все же потеплело. Долго ли осталось вашей профессии?
— Потеплело — и прекрасно. А профессий древнейших в мире две. Какую из них поставить на первое место, сказать не решаюсь, и обе до сих пор в цене. Не знаю, как насчет девичьей, а наша не исчезнет до тех пор, пока будут существовать государства — хотя бы с единым строем. Чего греха таить: требуется научно-техническая информация. Англичане интересуются французами, те — американцами. Разведки не работают против народов чужих стран. Они трудятся ради интересов собственной державы и, значит, наших с вами. Не то что скоропостижной, а вообще кончины разведслужб не предвижу. Древнейшей профессии суждено таковой и остаться.
БАНИОНИС НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ, НО ИГРАЛ ПРЕКРАСНО
Народного артиста СССР Донатаса БАНИОНИСА мы легко разыскали уже не в СССР, а в Паневежнсе, где в свои за 70 лет он по-прежнему играет в родном театре.