— Уж там вас встречали как героев.
— Мы и сами удивились. Что-то не сработало, в Праге никто нас не ждал. Праздники, связаться с кем-либо сложно. Но уже в гостинице мы почувствовали себя в безопасности. Нас, правда, напугал страшный стук в дверь: но то была всего лишь горничная, вежливо осведомившаяся, не нужен ли телефон американского посольства. Хелен почему-то сказала, что нет. В Праге мы провели месяц.
— Почему так долго?
— В силу разных довольно сложных обстоятельств. Ждать в Праге, как вы, вероятно, догадываетесь, было лучше, чем где-нибудь в Париже. И, наконец, самолет Прага — Москва.
— Вот уж где, готов спорить, вас принимали с геройскими почестями.
— Проспорили. Как и в Праге, во Внуково никто не встречал, расстроились, в голову лезла дурацкая мысль: «А может, дядюшка Джо арестовал товарищей, с которыми мы работали?» Прошли паспортный контроль, таможню — никого. У выхода из аэропорта вежливый юноша, видя наше смятение, предложил подвезти в посольство США. На площади шофер автобуса предложил подбросить туда же — далось же чехам и русским это посольство! Мы отмахнулись от лестных предложений, попросили остановить около единственной гостиницы, о которой слышали. В «Национале», теперь я понимаю наше страшное везенье, поселили в неплохом номере.
Наступил вечер, денег не было: от наших долларов отказывались с испугом, будто мы хотели купить на них военные секреты. С некоторыми усилиями заказали в комнату чай с сухим печеньем. И тут к нам ворвались друзья из нашей Службы. Теперь мы были дома и пили нечто покрепче хрупкой «Фрау Мильх».
…Так бесследно исчезли из квартиры на 71-й Ист-стрит Лона и Моррис Коэны. Отец Морриса через некоторое время со вздохом сообщил знакомым, что сын с женой покинули Штаты, чтобы попытать счастья в иных краях, и закрыли свой банковский счет. По нью-йоркски сие обозначает уплыть с концами…
— Хорошо, вы добрались до СССР. Что было дальше? Вам и Хелен предложили продолжить сотрудничество?
— Это вопрос чисто профессиональный. Я оставляю его без ответа.
Придется ответить мне, отдав дань уважения человеку, и в 84 года не забывшему принцип: не рассказывать, чего нельзя. Немного отдохнув, Коэны три с лишним года штудировали с советскими преподавателями то, чему 12 лет обучались на курсах самоподготовки в США, а именно — работу разведчика.
Как бы то ни было, под Рождество 1954 года в доме № 18 по Пендерри Райз в Кэтфорде, что на юго-востоке Лондона, обосновалась милая семейная пара — Питер и Хелен Крогеры приехали в Великобританию из Новой Зеландии. Глава семьи приобрел небольшой букинистический магазинчик поблизости. Дело у него поначалу двигалось вяловато. Иногда путался не в книгах — здесь-то он был как раз и силен, а в финансах. Соседи и те поняли, что интеллигентный, мягкий Питер — букинист из начинающих. Резидент-нелегал Конон Молодый, он же бизнесмен Гордон Лонсдейл, отлично знакомый Коэнам-Крогерам по совместной деятельности в США под псевдонимом Бена, придерживался прямо противоположного мнения. За шесть лет в Лондоне трио успело многое.
Они стали профессионалами еще в США. Официальный статус разведчика получили в Москве, в 1961 г. их арестовали в Англии. Но что было до этого? Почему приходят в разведку? Что — или кто — подталкивает к трудному жизненному решению?
В годы могучей веры в великое пришествие коммунистического завтра задача по привлечению новых кадров была несколько упрощена. А фашизм еще резче подтолкнул многих, даже от марксизма-ленинизма далеких, в объятья Страны Советов. «Пятерка» из Кембриджа, Радо, Зорге… работали со страхом, с совестью и с парадоксальным по нынешним временам бескорыстием. Им платили идеологией, которую они разделяли. Эта волшебная штучка была для них поважнее банкнот. Франко, гражданская война в Испании, интербригады объединили и спаяли вязкой кровью поражения тысячи антифашистов, невольно превратив их в огромный подготовительно-отборочный класс советской разведшколы. Оттуда, из Испании, в ряды бойцов-невидимок шагнули десятки наипреданнейших. Вопрос-то стоял просто: фашизм или демократия с неизбежным присутствием красного-красного флага. Многие выбирали красный, хотя бы потому, что коричневое было отвратительнее.
Коэн прошелся по всем ступенькам, ведущим в друзья СССР. Член Лиги молодых коммунистов, еще в детстве слышавший на нью-йоркской Таймс-сквер Джона Рида («Это лучший оратор в моей жизни»). Студент-агитатор, расклеивающий ночью листовки в студенческом кампусе. Распространитель компечати и штатный парторганизатор. Он получил диплом преподавателя истории, но курс истинных исторических истин осваивал на гражданской, в Испании, куда отправился сражаться под именем Израэля Ольтманна. Ему везло и не везло, он стрелял, убивал, а в сраженье при Фуэнтес д'Эбро был ранен в обе ноги. Его отправили в госпиталь и четыре месяца лечили в Барселоне. Он уже сам выхаживал лежачих, проклинавших Франко, который одерживал победу за победой. Вот тут-то в 1938 г. выздоравливающих числом в 50–60 отправили прямо на грузовике в двухэтажный особняк, картину которого Моррис так упорно демонстрировал мне в прихожей. Особнячок и довел Коэна до Москвы. С домика и его колонн многое как раз и началось. Он оказался третьим из американцев, которых вызывали «на интервью»: