— Такая была любовь?
— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен. Но когда Юлиан Семенов описывал в «17 мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несосто-явшееся свидание, о котором писал я.
— А где вы об атом писали? В какой-нибудь книге? В воспоминаниях?
— Я описал это в своих отчетах. Романов не пишу, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэн.
— А если хотя бы четверостишие?
— Мы как-то встречались на одиноком пустынном берегу. Абель взобрался на камень и стоял долго, словно всматривался в океан. Молчал долго. Потом подошел: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». Это то же самое чувство, что испытывает каждый разведчик. И я тоже:
Мне очень не хотелось бы, чтоб наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, отрыв от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это и изматывает, иссушает.
— Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его связника Хейханена, тоже нелегала?
— Да. Ведь он так ждал другого связника — Роберта. Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал — прибыл.
— Что это за символ?
— То ли треугольник, или черта, сейчас уж не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — и бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что Роберт погиб при переходе.
— Его убили?
— Погиб в море. В Балтике. Переправлялся через залив, и корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.
— А вы знали этого человека?
— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.
— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых шести лет, которые Вильям Генрихович просидел в американской тюрьме?
— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека образовался широкий круг знакомств.
— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.
— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности; основной круг агентов, с которыми довелось сотрудничать, навсегда останется закрытым. Но считается, многие данные экономили нашей стране по два — три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в еще тогдашнем денежном исчислении.
— А потом, в Москве, вы встречались с Абелем, дружили?
— Да, у нас были хорошие отношения, он меня всегда был рад видеть. Но дружить, ходить семьями… Такого не было. Он и постарше все-таки. И понимаете, то спецуправление, где Абель работал, держалось несколько обособленно: многое у них не поощрялось.
— Юрий Сергеевич, командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?
— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…
— Вы извините за этот мой вопрос. Но не задать его тоже нельзя. Знаете, какое-то ощущение, что награды вас как-то обошли.
— Как вам объяснить? У меня, полковника, есть 50 лет выслуги и несколько орденов. Не генерал и не Герой — что из того? Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Их, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны. В этом и радость. А после оперативной работы судьба забросила в наш институт, теперь это академия, где преподавал. Вел практические занятия с будущими разведчиками. Только закончил службу. Вот в этом занятии и пролетело полвека…