Увольнение Абеля из органов, грянувшее 31 декабря 1938 г., становится хоть каким-то образом если не оправданным, то объяснимым.
Но уж если не доверяли Фишеру, то кому же тогда оставалось доверять? Как всегда бывает в этой жизни, под подозрение попадали абсолютно не те…
— Иван Сергеевич, легко догадываюсь, что у вас в отделе сложнейший отбор, бесконечные проверки. Но как же тогда в разведчики попадают такие, как Вик Хейханен? Ведь выдал Абеля, по существу, он — алкаш-неудачник. Не верю, что запил ваш майор только в Штатах.
— Но, скорее всего, — только в Штатах. Могло случиться при постоянном нервном напряжении. Особенно, когда неудачно складывается и не идет задание, которое предстоит выполнить. А у Вика не шло. Нервы, транс… Ну что здесь, кажется, такого: провести тайниковую операцию? Но это же требует определенного напряжения, на каком бы положении ты ни находился, а если на нелегальном, то напряжение колоссальное. Прежде чем выйти на операцию, человек все время проверяется, есть наблюдение — нет. Это же надо пережить. И какая ответственность! Ведь можно просто потерять информацию, как Вик потерял однажды полую монету с тайником. Малейшая оплошность — и провал не только твой. Любая операция наносит разведчику большой моральный и, я бы сказал, физический ущерб. И Абель, и Вик были не так молоды. Когда Вильяма Генриховича арестовали, ему исполнилось уже 54. Тут бывают срывы. У Хейханена они поехали один за другим. Денег из-за выпивок не хватало, начались скандалы. Человек был, скажем так, морально не готов к выполнению задачи.
— Почему же тогда за все эти неудачи Вику было присвоено звание подполковника?
— Искали, как его вывезти. И присвоили перед вывозом из США: хотели успокоить. Обычная практика.
— Но вскоре Вика успокоили навеки. Он погиб через года четыре после суда над Абелем. И смерть странная: непонятная автокатастрофа. Это случайно не вы?
— Нет. Может, американцы сами решили избавиться от такой ноши? Они его всего высосали. А человека пьющего надо содержать, кормить. Скорее всего, это сделали их спецслужбы. Думаю, в то время они похожее практиковали.
— А сейчас нравы более гуманные?
— Черт его знает. Там все-таки законы суровые — обычно не церемонятся.
— Сергей Иванович, но и вы, мне почему-то кажется, тоже не очень церемонитесь. Чем их угрозы, подкупы отличаются от отечественных?
— Такие методы, возможно, использовались контрразведкой. И работала она менее деликатно. У нее, действующей в собственной стране, свои подходы. Вы не путайте две Службы. Во внешней разведке запрещены шантаж, спаивание. У нас это наказуемо. Всегда — или почти всегда — только убеждения.
— Извнннте, не верю.
— Говорю вам, никогда никакого шантажа.
— Так уж никогда?
— Только в период Отечественной. Было. Применяли недозволенною методы: дрались не на жизнь, а на смерть.
— И вы не платили за поставленную информацию?
— Многие источники, кстати, никогда нe брали. У Абеля, например, группа «Волонтеры» принципиально работала без всякого вознаграждения. И вообще подавляющее большинство сотрудничало с нами по идеологическим соображениям.
— Сегодня идеологии нет. Остались ли источники?
— Тем не менее есть. А тогда были сильные цели, и некоторые такие источники, что сами могли бы полностью содержать нашу разведку.
— И на чем же строились отношения?
— Главное — на личной симпатии. Это первая завязка. И на общности взглядов. Иногда с людьми из своих помощников бывает очень жалко расставаться, до слез обидно. И им тоже. Привязываешься.
— Но на Западе народец порациональнее нашего.
— Не весь. Зависит от национальности. И многие на прощание говорят: будем работать, если снова приедешь ты. Здесь действует и личное обаяние.
— И знание языков тоже многое значит?