Степан Григорьевич осторожно спрашивает, оглядываясь то на меня, то на медсестру:
- Возможно ли повторения этих случаев? Знаете ли... совершенно не хочется каждый раз тащить бедолагу к вам. Может, дать ему освобождение на неделю?
В его голосе слышится такая неприкрытая надежда, что мне становится любопытно - неужели всех так нервирует мое присутствие? Спустя один удар сердца я понимаю, что взрослые уставились на меня, высоко приподняв брови. Боже, я ляпнул это вслух. И учитель, и медсестра медленно краснеют, ведь вопрос еще висит в воздухе.
- Это был риторический вопрос,- я стараюсь придать моему покрасневшему лицу хоть каплю уверенности, но голос предательски срывается на последнем вопросе, и я замолкаю. Проходит пара долгих мгновений, прежде чем женщина успевает взять себя в руки и говорит:
- Раз это риторический вопрос, Михаил,- она неловко запинается, но упорно продолжает,- то можешь одеваться и идти домой.
Степан Григорьевич отмер и негромко вставил:
- И ты должен предупредить родителей по поводу этого ... инцидента.
Тут он без перехода хлопнул в ладони, заставив нас вздрогнуть, и заявил, что ему уже давно пора на занятия. Мужчина красноречиво повел бровью вслед прощанию мдсестры, словно желая удачи женщине, скорбно кивнул мне и спешно вышел. Я нервно повел плечами и взял в руки телефон. Новые сообщения. Очень кстати. Я сделал вид, что набираю маме, отрепетированно поведал в пустоту о происшествии и, взяв у Дарьи Александровны справку, ретировался. Мы оба знали, что я не звонил маме. У них и так с отцом проблем хватает.
Уже стоя в лифте, освещенном холодным светом, я просмотрел записи и сообщения. В группе, посвященной 10-м классам, многие успели поведать о "театральном представлении, устроенным Золотцем, чтобы свалить с уроков". В комментах к посту я успел прочесть такие фразы, как: "ТАК ЕМУ И НАДО", "Чмошник получил по заслугам" и "Цирк устроил". Среди гневных фраз меня привлекло одно длинное сообщение, которое было адресовано явно мне. Оно звучало примерно так:
"Миша, все мы знаем, что ты это читаешь. Несправедливо физичка выгнала Рому с занятий. Надо было навалять тебе сильнее, тогда в подворотне. Жаль, уже поздно. Но чтоб ты знал - ТЫ ДЕРЬМО, и то, что ты сейчас получаешь, полностью заслуженно. Может, кто-то назовет всё это жестокостью, но они не знают, СКОЛЬКО БОЛИ ТЫ ПРИЧИНИЛ ЛЮДЯМ. Прими свою участь, тварь. Гори в аду."
Я привалился к холодной стене лифта, чувствуя, как подкашиваются ноги. Я помню тот вечер. Это было полтора месяца назад, и было очень холодно. К вечеру повалил крупный, как хлопья снег. Я свернул с дороги в узкую подворотню, чтобы сократить путь домой. Шел я неторопливо, потому что знал, что меня никто не ждал. Я вспоминал недавнюю ссору родителей, которая началась с пустяка и переросла в нечто большее. Отец во время любого конфликта любил полакать алкоголя, распаляя маму. В тот раз он успел прилично выпить, чтобы со всей дури треснуть маму по лицу. В то время, как я опять корил себя за то, что не успел и не предвидел, кто-то с силой толкнул меня в спину, и я неловко повалился на землю, укрытую грязно-серым покрывалом снега. По бокам от меня встали еще двое рослых парней. Я не видел их лиц, только смутные очертания силуэтов, спокойно стоявших и слившихся с темнотой вокруг. Один из них что-то тихо пробормотал и от души пнул меня ногой. Я охнул, и яркая вспышка боли поглотила мое сознание. Они били тихо и методично. Я не знаю, сколько это длилось, потеряв всякое поняти времени. В сознании исчезли склоки родителей, мое нерадостное пребывание в темном доме, тихий плач мамы в ванной, смерть одноклассницы. Пульсировала лишь одна неясная мысль: "когда же это закончится?". Помню, как я подумал о том, что матушка будет недовольна грязной одеждой, которую придется стирать. Но эта мысль была тут же выкинута из головы, стоило только мокрому ботинку проехаться по боку. Как следует отпинав меня, один из них присел и хрипло выдохнул мне на ухо:
-Умри, падла.
Затем последовал короткий удар в челюсть. Незнакомец поднялся и, подав знак другим, продолжил избивать. Спустя некоторое время они устало выдохнули, отступая назад. Плюнув возле меня, они скрылись в темноте, так же резко, как и появились. А я все лежал на мокром снегу, испытывая странную радость. Зато домой можно не спешить. Всё тело болело, боль пульсировала в каждой клеточке мого тела. Не знаю, сколько я лежал, но незаметно для себя я осознал, что с трудом поднимаюсь. Слизнув кровь на нижней губе, я медленно поднял с землю запачкавшийся рюкзак. Каждое движение сопровождалось мучительной агонией, растекающейся по моим венам. Неловко закинув рюкзак на плечо, я, прихрамывая, поплелся домой. Если его еще можно так называть.